[361]. Схожий договор был подписан и самим Василием Васильевичем с Дмитрием Юрьевичем, но текст его не сохранился. Тем не менее содержание несложно восстановить: Шемяка признал московского победителя «старшим братом» и обязался не восставать против него, а также условий, согласованных в договоре от 11 июня[362]. Василий II толково использовал полученную передышку для решения накопившихся в стране проблем – церковных, дипломатических, военных. В декабре 1448 года состоялся церковный собор, утвердивший митрополитом Иону, 31 августа 1449 года был заключен договор с польско-литовским королем Казимиром IV, обезопасивший западные границы Московского государства[363]. Получив обещание не принимать и не поддерживать Шемяку, великий князь согласился признать принадлежащими Литве не только западнорусские земли, но и Смоленск и Верховские княжества, служившие причиной раздоров между странами. Московско-литовская граница сохранялась до середины 80-х годов XV столетия. Укреплялись вооруженные силы. Они дополнились важным контингентом – служилыми татарами, полностью подконтрольными великому князю. Первое свидетельство об этом относится к 1447 году. В своем послании Шемяке церковные иерархи сообщали, что татары поселены на христианских землях из-за его вражды с Василием II. Они обещали, что если Дмитрий Юрьевич смирится, то «того ж часа князь великий татар из земли вон отошлет»[364].
Была упорядочена и финансовая политика. Как уже говорилось выше, в 1446 году князь Дмитрий Шемяка понизил вес московской денги до 0,59 г. Василий II, вернувшись к правлению, понизил ее еще раз «до нормы в 0,395 г, сохранившейся неизменной до денежной реформы Елены Глинской в 1535 г.»[365].
Происходит выделение Казны из дворцового хозяйства[366]. Цель этого решения понятна: требовалось в кратчайшие сроки компенсировать финансовые потери и траты, что удалось сделать. Руководил начатой титанической работой выходец из купцов-сурожан Владимир Григорьевич Ховрин, в 1450 году ставший казначеем и боярином[367]. Свою дочь Евдокию он выдал замуж за Ивана Юрьевича Патрикеева[368], мать которого была сестрой Василия II. Невероятный карьерный взлет. Напомним, что при Дмитрии Донском и Василии I казначеи являлись тиунами и ключниками – пусть доверенными ближниками, но все же холопами[369]. Теперь ситуация изменилась, и от опытных финансистов зависело не только княжеское благосостояние, но и исход борьбы за власть.
Тогда же была проведена реформа Государева двора. Е. М. Максимова связала ее с «усложнением управленческих функций», что потребовало разделения «на Дворец – административно-хозяйственный орган, призванный обеспечивать разнообразные потребности самого князя, и собственно Государев двор (или Двор) – военно-административную корпорацию, основу войска Московского великого княжества»[370]. Видимо, были завершены преобразования, проводимые еще с начала 1430-х годов. Как полагал Ю. Г. Алексеев, усилить армию Василий II решил после ее сокрушительного разгрома в сражении на Клязьме[371]. Первое боевое крещение дворового войска, которое возглавил князь Юрий Патрикеевич, произошло в 1433 году на реке Куси. Оно оказалось провальным: полки Василия Косого и Дмитрия Шемяки разгромили великокняжескую рать. Юрий Патрикеевич попал в плен[372]. Дворовое войско смогло реабилитироваться во время кампании против татарского «царевича» Мустафы (1443 год), но в Суздальском сражении снова оплошало. Вероятно, правда, из-за оплошности командования, увлекшегося преследованием ложно отступавшего врага и попавшего под ответный удар[373].
Дворовое войско требовалось укрепить, повысив боеспособность. Как полагал А. А. Зимин, возглавил его преданный великому князю Федор Васильевич Басенок[374]. С нашей точки зрения, этой «гвардией» великого князя командовал и другой дворовый воевода – князь Иван Васильевич Стрига Оболенский. Во всяком случае, во время осады Шемякой Костромы в 1449 году город обороняли они оба[375][376]. Причем первым в летописях назван Иван Стрига Оболенский, вторым – Федор Басенок (об этом ниже). Именно они реформировали великокняжескую армию, включив в нее полки детей боярских, «служивших с мелких и средних вотчин»*16. (Ранее они действовали в составе территориальных ополчений, подчиняясь местным воеводам.) Новая организация службы подразумевала деление ратных людей на дворовых и городовых детей боярских, обязательное для военной структуры Московского государства второй половины XV – середины XVI веков[377].
Менялось и административное деление страны. Вместо упраздняемых уделов возникли уезды с назначаемыми великим князем наместниками и волостелями[378].
Мир между братьями продержался недолго. Осенью 1447 года состоялось нападение нового казанского хана Мамутяка, сына умершего (или убитого) к тому времени Улуг-Мухаммеда. Татары привычно пограбили владимирские и муромские места, но вскоре были вытеснены оттуда пришедшим из Москвы великокняжеским войском. Собранные полки не распустили, а двинули в новый поход, уже на Галич. Правда, московская рать дошла лишь до Костромы. Там снова начались переговоры («оттоле начата меж ебя послы посылати»), и опять было заключено мирное докончание. На этот раз Шемяке пришлось «крест на том целовати, и грамоты проклятые на себя дал, что по таместа не хотети ему никоего лиха великому князю и его детем, и всему великому княжению, и отчине его»[379].
Мир продержался только в 1448 году. Весной 1449-го Шемяка нанес неожиданный удар. Вначале он, заслав лазутчиков, сжег Тверь, лишив Василия II помощи союзника[380]. Потом попытался взять Кострому (13 апреля, когда отмечался праздник Пасхи). Но неудачно. В городе укрепились, пожалуй, лучшие полководцы Иван Васильевич Стрига Оболенский и Федор Васильевич Басенок, с которыми были «многие дети боярские, двор великого князя»[381]. Они отразили внезапное нападение Шемяки. Князь вынужден был отойти от Костромы и двинулся навстречу подходящему войску Василия II. Рати сошлись у села Рудина под Ярославлем, на правобережье Волги. Но битвы не случилось, так как Иван Андреевич Можайский с полком накануне сражения перешел на сторону московского государя. За это он получил в прибавку к уделу Бежецкий Верх. В этих условиях Шемяка предпочел отказаться от продолжения похода и, договорившись о перемирии, ушел в свои города.
Видимо, уже тогда планировался ответный удар по Галичу, но из-за нападения войск хана Сеид-Ахмеда, прорвавшихся до Пахры[382], поход перенесли на следующий год.
Решающее наступление против Дмитрия Шемяки готовилось очень долго и тщательно. Началось оно в конце 1449 – начале 1450 года. Во главе полков Василий II («г своею силою и с тотары[383]») двинулся через костромскую волость Пледам на Обнору.
Достигнув ярославских мест, великокняжеское войско пошло к Железному Борку на реке Костроме. Оттуда уже выдвинулось к Галичу, когда пришли сведения, что Шемяка собирается дать решающее сражение именно там и что «людей около его много, а город крепит и пушки готовит, и рать пешая у него, а сам перед городом стоит со всею силою»[384]. К его войску присоединился и отряд новгородцев, так как в произошедшем вскоре сражении «убьен бысть удалый Григорий Семенович Горьсткин, новгородский болярин»[385], видимо, его командир. Василий II предусмотрительно остался в Ивановском (Иоанно-Предтеченском) монастыре в Железном Борке, недалеко от устья реки Вёксы. По-видимому, решил не испытывать судьбу. К Галичу он отправил большого воеводу Василия Ивановича Оболенского, как уже было сказано, «со всею силою». 27 января 1450 года большое московское войско подошло к Галичскому озеру, где его встретили полки Дмитрия Юрьевича.
Рис. 26. Василий II идет на Шемяку в 1450 г. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.
Зная о приближении московской рати, Шемяка решил не уклоняться от сражения и атаковал неприятеля близ галичской крепости: «…и бысть сеча зла, и поможе Бог великому князю; многих избиша, а лучших всех руками яша… а пешую рать мало не всю избиша…»[386]. Хотя со стен города по московским воинам открыли огонь из пушек и самострелов, это не принесло результата – Василий Оболенский предусмотрительно не подводил свои полки под выстрелы орудий. «И начата прьвоез города пушки пущати, и тюфяки, и пищали и самострелы, но ни во что же се бысть им, Божиею благодатию не убита б о никогоже» [387]