Как беременной, Ивинской были сделаны послабления в режиме, о которых она тоже пишет в мемуарах: «Кстати, как только была установлена моя беременность, в решетчатое окошко нашей камеры стали вдвигать белый батон, пюре вместо каши и винегрет. Кроме того, мне разрешили двойную норму продуктов из тюремного ларька. Самая же главная и ощутимая милость ко мне была проявлена так. Спать днем было не положено, несмотря на то, что подследственный проводил в кабинете следователя часто всю ночь, а весь день ходил по камере и думал, думал. Едва он начинал клевать носом, как врывался надзиратель и будил его. Ко мне же после подъема обязательно входил дежурный и, тыча в меня пальцем, произносил с уважением: «Вам положено спать, ложитесь». И я падала в сон как в бездну, без сновидений, обрывая на полуслове рассказ об очередном допросе. Милые мои соседки по камере шептались, чтобы меня не будить, и я просыпалась только к обеду».
На допросах у следователя речь сразу зашла о Пастернаке. Ивинская вспоминала: «Наискосок по диагонали стоял огромный стол, покрытый зеленым сукном. Лицом ко мне сидел за ним красивый полный человек. Первое мое впечатление, что этот человек был именно красивый, выхоленный, полный, кареглазый, с разлетающимися бархатными бровями, в длинной гимнастерке кавказского образца с мелкими пуговками от горла...
Человек за столом (оказалось впоследствии, что это был сам министр госбезопасности В. С. Абакумов. - Б.С.) сурово спросил:
- Ну что, антисоветский человек Борис или нет, как по-вашему?
И сразу же полунасмешливо:
- Почему вы так озлоблены? Вы же за него боялись почему-то! Сознайтесь, нам все известно. Ведь вы боялись?
- За любимого человека всегда боятся, - ответила я, -выйдет на улицу, кирпич может упасть. Относительно того, антисоветский ли человек Б.Л., - на вашей палитре слишком мало красок; только черная и белая. Трагически недостает полутонов.
Человек за столом повел бровями:
- Откуда к вам попали эти книги, - он кивнул на пачку изъятых у меня книг, - вы, вероятно, понимаете, почему сейчас находитесь здесь?
- Нет, не понимаю, ничего за собой не чувствую.
- А почему вы собрались удирать за границу? У нас есть точные сведения.
Я с возмущением ответила, что никогда в жизни не собиралась удирать за границу, и он досадливо отмахнулся от меня:
- Вот что, советую вам подумать, что за роман Пастернак пускает по рукам сейчас, когда и так у нас столько злопыхателей и недоброжелателей. Вам известно антисоветское содержание романа?
Я снова возмутилась и тут же довольно сбивчиво попыталась рассказать сюжет написанной части романа, стараясь взять в основу содержание главы «Мальчики и девочки», которую незадолго до того Б.Л. читал у Ардова, где среди слушателей были Ахматова и Раневская (тогдашнее название впоследствии не сохранилось).
Человек за столом прервал меня:
- У вас еще будет время подумать и ответить на эти вопросы. Но лично я советую вам усвоить, что мы все знаем, и от того, насколько вы будете правдивы, зависит и ваша судьба, и судьба Пастернака. Надеюсь, когда мы еще раз встретимся, вы не будете ничего утаивать об антисоветском лице Пастернака. Он сам об этом достаточно ясно говорит. Уведите ее, - царственным жестом указывая на меня, сказал он вошедшему в этот момент конвоиру. Часы, висящие в конце бесконечного коридора Лубянки, показывали три часа ночи».
Следователь Анатолий Сергеевич Семенов также интересовался пастернаковским романом: «Наверно, на втором же моем допросе он дал мне несколько листов бумаги и попросил вкратце написать о содержании романа «Доктор Живаго».
Я начала писать о том, что это фамилия интеллигента, врача, трудно пережившего эпоху между двух революций. Это - творческая личность, поэт. Если не сам Живаго, то его товарищи должны дожить до нашего времени. Ничего порочащего советскую власть в романе не будет. Должна быть написана правда, свидетельство эпохи, что и нужно получить от каждого настоящего писателя, если он не замыкается в личном мирке, но хочет рассказать о своей эпохе».
Но следователь добивался признания, что в романе содержится клевета на советскую действительность. Он убеждал Ольгу: «И не стройте из себя дурочку. Вот, например, стихи - «Магдалина», разве это стихи нашего поэта? К какой это эпохе относится? И потом, почему вы ни разу не сказали Пастернаку, что вы советская женщина, а не Магдалина, и что просто неудобно посвящать любимой женщине стихи с таким названием?
- Почему вы решили, что они посвящены мне?
- Но это ясно, ведь мы же знаем об этом, так что вам запираться нечего! И вам надо говорить правду, это единственное, что может как-то облегчить вашу участь и участь Пастернака».
Иной раз доходило до трагикомического. По свидетельству Ивинской, «как-то, перепутав Магдалину с Мадонной, Семенов спросил:
- Ну что вы Магдалиной представляетесь? Уморили двух мужей, честных коммунистов, а теперь бледнеете, когда об этом подлеце разговор идет, а он ест русский хлеб и садится за английский стол!»
Еще следователь возмутился: «Ну что у вас общего, - раздраженно спрашивал он, - не поверю я, что вы, русская женщина, могли любить по-настоящему этого старого еврея; вероятно, какой-то расчет тут был! - (Евреи всегда старые - метко подметил Ремарк, - они и рождаются стариками. На каждом с рождения лежит печать двухтысячелетних гонений). - Я же видел его, не могли вы его любить. Просто гипноз какой-то! Кости гремят, чудовище. Ясно - у вас расчет.
И еще один ход:
- Пусть ваш Пастернак напишет что-нибудь подходящее, и родина его оценит».
Не исключено, что в дальнейшем, в зависимости от результатов следствия, Пастернака думали включить в один из планировавшихся судебных процессов против « безродных космополитов ».
В попытке добиться от нее компромата на Пастернака Ивинской устроили очную ставку с Никифоровым. Вот как она описала эту сцену в мемуарах: «Пожилой, благообразный С.Н. неузнаваемо переменился: оброс щетиной, брюки расстегнуты, ботинки без шнурков.
- Вам известен этот человек? - спросил Семенов (вот тебе и свидание с любимым!).
- Известен, это Никифоров, Сергей Николаевич.
- Вот видите, вы даже не знаете, каких людей принимаете, - с усмешкой заметил Семенов, - он вовсе не Никифоров, а Епишкин, бывший купец Епишкин, бежавший за границу! Неразборчивый вы человек, Бог знает, кто у вас бывает в квартире.
(Потом выяснилось, что купец Епишкин в годы Первой мировой войны уехал в Австралию, а после революции вернулся и, женившись, взял себе фамилию жены.)
- Скажите, Епишкин, - обратился к нему его следователь, -вы подтверждаете вчерашние показания о том, что были свидетелем антисоветских разговоров между Пастернаком и Ивинской?
- Да, подтверждаю, был свидетелем, - с готовностью ответил Епишкин.
- Сергей Николаевич, как вам не стыдно! - возмущенно сказала я. - Вы ведь даже не видели нас вместе с Б.Л.!
- Не переговаривайтесь, отвечайте только на заданные вам вопросы, - одернули меня.
Допрос велся в какой-то неимоверно обидной форме, хотя и был по сути смехотворным.
- А вот вы рассказывали, что Ивинская делилась с вами планами побега за границу вместе с Пастернаком и они подговаривали летчика, чтобы он их перевез на самолете, вы подтверждаете это?
- Да, это было, - тупо отвечал Епишкин.
Но опять я возмутилась наглой ложью, и, хотя Семенов жестом показал мне на губы, чтобы я молчала, у меня опять прорвалось:
- Как же вам не стыдно, Сергей Николаевич? -Возмущенная, я не находила других слов.
- Но вы же сами все это подтвердили, Ольга Всеволодовна, - пробормотал Епишкин.
Стало ясно: его убедили дать заведомо ложные показания, прибегали, наверное, к беспардонной провокации -утверждали, что все равно я уже призналась во всех этих несовершенных и незадуманных преступлениях.
- Расскажите, как вы слушали антисоветские передачи у приятеля Ивинской Николая Степановича Румянцева, -продолжал свое следователь Епишкина, развязный и наглый молодой человек с прыщавым лицом.
Но тут, похоже, Сергей Николаевич понял, что я на допросе ничего не измышляла на его счет. И он начал мяться, путаться («Да все это, наверное, не так» и т. д.).
- Так что же, вы нам лгали? - набросился на него следователь.
А тот все хныкал, увиливал, от его когда-то самоуверенного спокойствия не было и следа.
Здесь я еще добавила, что Никифоров-Епишкин видел в лицо Пастернака всего-то два раза, и то на публичных вечерах, куда я ему помогла пройти».
После этого допроса у Ивинской произошел выкидыш.
Пастернак не знал, что ребенка у Ивинской не будет. Она вспоминала: «... Следователь «постановил» кое-какие книги с надписями «личного характера» вернуть Пастернаку. Для этого его вызвали на Лубянку.
Здесь начинается фарс. После получения вызова Б.Л. позвонил Люсе Поповой. Вот как она об этом рассказывает: «Вы знаете, я иду в такое страшное место, - говорил Б.Л., -вы же понимаете, куда я иду, я нарочно не хочу говорить, куда я иду, - глухому бы ясно было, куда именно он идет!
- Вы знаете, они сказали, чтобы я немедленно пришел, они мне что-то отдадут. Наверное, мне отдадут ребенка. Я сказал Зине, что мы его должны пригреть и вырастить, пока Люши не будет.
- Ну, и как Зинаида Николаевна среагировала на это? -спросила я.
- Это был ужасный скандал, но я должен был вытерпеть, я тоже должен как-то страдать. Какая же там жизнь у этого ребенка, и, конечно же, меня вызывают, чтобы забрать его. И вообще, если я там останусь, я хочу, чтобы вы знали, что я вот туда пошел.
- Может быть, мне подъехать и там побыть где-нибудь поблизости, пока вы выйдете? - предложила я.
- Нет, я не знаю, где назначить, я еду прямо сейчас. Если выйду, сразу позвоню».
И вот Б.Л. явился на Лубянку и с ходу начал препираться со следователем Семеновым, требуя от него выдачи «моего ребенка». Но вместо ребенка ему была выдана пачка его же писем ко мне и несколько книг с его надписями, в том числе и злосчастная книжечка в красном переплете, на титульном листе которой стояла дата «4 апреля 1947 года». Множество следователей находили причину зайти в комнату, где БЛ. скандалил с Семеновым, чтобы посмотреть на живого Пастернака.