«Я не хочу этого знать, - писал он Жаклин де Пруаяр 31 января 1959 года, - потому что и без того мое положение в обществе мифически нереально, как положение нераскаявшегося предателя, от которого ждут, что он признает свою вину и продаст свою честь, чего я никогда не сделаю».
Первым применением западных гонораров за издание «Доктора Живаго» стало распределение 120 тысяч долларов переводчикам романа на разные языки, сестрам, живущим в Англии, и нескольким друзьям, с которыми Пастернак поддерживал интенсивную переписку. Список денежных подарков был составлен в январе, Фельтринелли выполнил просьбу только к концу года.
К стихотворению «Нобелевская премия» 20 января были приписаны строки, в которых отразились тревожные обстоятельства середины января. В одном из писем того времени он писал, что чувствует себя, как если бы жил на Луне или в четвертом измерении. Всемирная слава и одновременно одиозность его имени на родине, безденежье, неуверенность в завтрашнем дне и сотни писем с просьбами о денежной помощи в счет тех средств, которыми он не мог пользоваться. Ко всему добавлялась настойчивость О. Ивинской, стремившейся к легализации их отношений, а он не мог и не хотел ничего менять в своем сложившемся укладе.
Причиной этого нажима Ольга Ивинская называет угрозы ее ареста, которым она постоянно подвергалась. В это время Пастернак придумывал варианты шифрованной телеграммы, которую он собирался послать Жаклин де Пруаяр, если арестуют Ивинскую.
Отречением от премии Пастернак стремился обеспечить себе неотречение от романа.
«В этом случае, - писал он 3 февраля 1959 года, - надо бить во все колокола, как если бы дело шло обо мне, потому что этот удар в действительности направлен против меня». Возможно, что причиной возобновившихся угроз была публикация из номера в номер с 12 по 26 января 1959 года «Автобиографического очерка» Пастернака в эмигрантской газете «Новое русское слово». Пастернак не был никоим образом причастен к этому событию, редакции газеты пришлось вести переговоры с Фельтринелли по поводу злоупотребления авторскими правами.
Но вскоре в газете «Daily Mail» появилось стихотворение «Нобелевская премия», что имело для Пастернака достаточно серьезные последствия. Вместе с тремя другими «Январскими дополнениями» 30 января 1959 года Пастернак отдал его английскому журналисту Энтони Брауну и просил переслать их Жаклин де Пруаяр. Стихотворение было опубликовано 11 февраля 1959 года в сопровождении тенденциозного политического комментария. Несломленность автора и его вера в победу добра были представлены как нетерпеливое ожидание свержения существующего строя.
16 февраля 1959 года глава КГБ А. Шелепин докладывал: «Докладываю, что органами госбезопасности выявлены следующие связи Пастернака из числа советских граждан: писатель Чуковский К. И., писатель Иванов В. В., музыкант Нейгауз Г. Г., народный артист СССР Ливанов Б.Н., поэт Вознесенский А., редактор Гослитиздата Банников Н. В., ранее работал в Отделе печати МИДа СССР, переводчица Ивинская О. В., работает по договорам, является сожительницей Пастернака. 8 февраля, в связи с днем рождения Пастернака, его навестили дочь композитора Скрябина, вдова композитора Прокофьева, пианист Рихтер с женой и жена народного артиста СССР Ливанова.
Кроме того, Пастернака посещают московские корреспонденты английской газеты «Дейли экспресс» Добсон и Берчет, корреспондент западногерманской радиокомпании «Вестдейчер рундфунк» Руге.
В феврале текущего года у Пастернака были американский гражданин Тейлор и постоянный корреспондент английской газеты «Дейли мейл» в Париже А. Браун, находившиеся в Москве в качестве туристов. По имеющимся данным, Пастернак во время беседы с Брауном передал ему написанное в антисоветском духе стихотворение «Нобелевская премия», которое затем 11 февраля было опубликовано в английской прессе.
Ивинская антисоветски настроена, несколько раз высказывала желание выехать с Пастернаком за границу, в ряде случаев оказывает на него отрицательное влияние. Комитету госбезопасности известно, что Ивинская была против передачи иностранному корреспонденту антисоветского стихотворения Пастернака «Нобелевская премия», в связи с чем высказывает недовольство Пастернаком и заявляет о своих опасениях быть арестованной».
Следствием этой неосторожности был сигнал из Управления государственных тайн при Совете министров. На время визита в Москву премьер-министра Англии Гаролда Макмиллана Пастернаку было предписано покинуть Переделкино.
18 февраля 1959 года Шелепин утверждал: «Как видно из агентурных материалов, Пастернак среди своих знакомых неоднократно высказывал антисоветские настроения, особенно по вопросам политики партии и Советского правительства в области литературы и искусства, так как считает, что свобода искусства в нашей стране невозможна. В 1938 году Пастернак заявлял: «Обороняться от гнета и насилия, существующего сейчас, следует лишь уходом в себя, сохранением внутренней честности. Это сейчас требует героизма, нужно хотя бы пассивное сопротивление царящему одичанию и кровожадности».
В период Отечественной войны Пастернак высказывал пораженческие настроения, а после победы над фашистской Германией выразил разочарование тем, что война не принесла желательных для него изменений в общественном и государственном строе в СССР. «Над нашей жизнью по-прежнему будет царить произвол и насилие, над нашей душой и мыслями - тирания и деспотизм», - говорил он.
Игнорируя критику его творчества со стороны советской общественности в послевоенный период, Пастернак заявлял, что для него ценнее популярность в Англии, чем критический разбор его произведений в советской печати. «Жить мне в Советском Союзе невозможно, и я вижу только два выхода из создавшегося положения: покончить с собой или уехать в Англию, там я буду жить свободно и меня оценят по достоинству и побеспокоятся обо мне».
В 1947 году Пастернак познакомился с сотрудницей английского посольства Холдкрофт, интересовался у нее отзывами английской, американской прессы о его произведениях. Обещал передать ей для пересылки за границу свои последние статьи, книги и роман, над которым работает. Об этом романе Пастернак говорил, в частности, что он пишет книгу для единомышленников, большинство которых, по его мнению, проживает за границей, и поэтому он получает удовлетворение, старается забыть, что существует здесь. В то время он уже работал над романом «Доктор Живаго». Лицам, окружающим его, Пастернак демонстративно заявлял, что в случае каких-либо осложнений он рассчитывает на поддержку англичан. Надо отметить, что в 1947-1948 годах Пастернак имел встречи с рядом лиц, приезжавших из Англии.
Закончив свой роман «Доктор Живаго» (примерно в начале 1949 года) и не получив разрешения на его опубликование, Пастернак распространял рукопись романа среди своего окружения. В мае 1956 года он, как известно, передал роман «Доктор Живаго» через диктора радиокомитета итальянского подданного коммуниста д’Анджело издателю Фельтринелли и дал свое согласие на издание этой книги в Италии.
Передавая рукопись за границу, Пастернак, как это видно из его беседы с профессором Оксфордского университета белоэмигрантом Катковым Г.М., приехавшим в сентябре 1956 года, исходил из того, что роман в Советском Союзе не может быть принят. Предпринимая этот шаг, Пастернак, по его словам, не был заинтересован в материальной стороне дела, и поэтому основным условием, которое он поставил перед издателем, было перевести «Доктора Живаго» на европейские языки: французский, немецкий и английский после выпуска его на итальянском.
В августе 1957 года Пастернак в письме к своей сестре Слейтер сообщал: «Я не знаю, во что это выльется (речь идет о реакции на издание романа за границей) и чем кончится, но к чему бы оно ни привело, даже к самому худшему это слишком слабая расплата за то, что вещь написана и что ничто не может помешать ей занять свое место в жизни века».
Когда на Западе роман «Доктор Живаго» был поднят на щит реакционными кругами, Пастернак пытался распространить мысль о том, что он не так понят, что ничего контрреволюционного и антисоветского в этом романе нет, единственное, что в нем ревизуется, «это отношение нашего государства к интеллигенции, так эти ошибки признают и без меня. Вопрос лишь во времени, -говорил Пастернак, - если я сказал об этом раньше времени, то это еще не такой грех, а главное, что мне нравится в моем «Живаго», почему я не отрекаюсь от него, - это мотивы восстановления искусства, самого отношения к искусству». То, что это его отношение к искусству «понято» на Западе, нравственно поддерживало Пастернака и нарушало якобы сложившуюся вокруг него изоляцию.
Летом 1958 года за границей началась усиленная кампания за присуждение Пастернаку Нобелевской премии, в которую по инициативе американцев включились многие реакционные и антисоветские организации и общества, в частности, главари НТС пытались превратить Пастернака в символ литературной оппозиции, якобы имеющей место в Советском Союзе, и представить его олицетворением «новой демократической России». Некто Сувчинский П.П., занимающийся изучением и популяризацией творчества Пастернака во Франции, писал последнему в июле 1958 года, что в очень короткое время имя Пастернака удалось поставить во Франции на ту высшую ступень признания, которой он достоин, и тем самым якобы исправлена одна из величайших несправедливостей русской истории. В ответ на это письмо Пастернак писал: «Напрасно Вы думаете, что я чем-то был до романа. Я начинаюсь только с этой книги, все, что было прежде, - чепуха».
Активных мер к тому, чтобы пресечь использование романа «Доктор Живаго» в антисоветской пропаганде, предшествовавшей присуждению этому произведению Нобелевской премии, Пастернак не предпринимал. Он продолжал стоять на надуманной им точке зрения, что «Доктор Живаго» является произведением подлинного художника, но этого не могут признать в Советском Союзе в силу сложившихся общественно-политических условий.