— Если решка, я беру Хельгу, ты — Ульви.
— Мне все равно, — сказал бывший студент.
Выпала решка.
— Справедливо, — сказал Аркашка. — Чтобы не спорили, всем по манжету.
— Вы как лошадники. Со стороны вроде порядочные люди, — сказал я.
— Что он говорит? — спросил Аполлон Георгиевич.
— Говорит, что мы — лошадники.
— Он кто?
— Он чистый благородный джентльмен, который никому не ищет зла…
— Увы, не понимаю молодежь.
— Не поймете, — разозлился я. — У вас слабые умственные способности.
— Жаль, что он твой брат, — сказал Аполлон Георгиевич. На его скулах заходили желваки. В темноте лицо его стало серое.
— Заскоки у него бывают. Идите, я с ним потолкую.
Они ушли, оглядываясь.
— Ну что, умник, так и ищешь приключений! Держал бы язык за зубами, — сказал брат.
— Противно на вас смотреть.
— Думаешь, все знаешь. Надо сдерживать себя, если что не нравится. А то до старости дураком проживешь.
— Мне плевать, надо вести себя по-человечески.
— Мы и ведем себя согласно купленным билетам, — вздохнул он и вдруг рассвирепел: — Извинись перед ним!
— Еще чего!
— Если не извинишься, я сам начищу тебе физиономию.
— Попробуй.
— Ну, вот что я тебе скажу. Ты в подметки не годишься Аполлону. Ты бы выл и ползал по земле, тычась мордой, на его месте. Прошлую весну он попал в лавину. Когда его отрыли, у него маленький сучок торчал из живота. Врач сказала Аполлону, что он протянет год или два от силы. Шансов никаких. Теперь тебе ясно?
— Ничего не ясно.
— Пойми, он страдает по спорту, не хочет тянуть резину, сидеть на диете и разглядывать из окошка проходящих девушек… Так что думай, святым быть легко за счет других. Посмотрим, каким ты окажешься, поэт… — Он презрительно плюнул, повернулся и пошел к клубу, белея в темноте рубашкой.
Я постоял минут десять, во мне что-то прояснилось. По тропе шел электрик с лесопилки, жена вела его под руку. Я вернулся.
На сцене пел хор на эстонском языке. Я старался смотреть на артистов. От Ленки исходило непрочное сияние. Аполлон Георгиевич не обращал на меня внимания, всецело был занят Хельгой. Рука его лежала на ее литом колене.
После хора выдвинули рояль, и вышла певица в длинном платье. Руки у нее были полные, оголенные до самого плеча. Когда она выходила из-за кулисы, платье зацепилось за какой-то гвоздь на сцене. В зале загукали. У артистки задрожали губы. Она приподняла подол. На ней были белые туфли с серебряной каймой. Наконец она справилась с гвоздем и кивнула пианистке. В клубе почти не было слышимости.
Ленка повернулась ко мне:
— Голосочек с мизинец…
Я защитил певицу:
— Здесь петь все равно что в гардеробе, где много пальто.
— Зря мы близко сели. У нее жилки дрожат.
— Тише, — сказали сзади.
После певицы вышел жонглер, который ронял свои аксессуары. Акробаты доконали программу. Они были пожилые, номер делали неловко, тяжело, но механически улыбались. У акробатихи трико под коленкой было заштопано.
— Он ее уронит, — сказала Ленка.
— Пускай попробует, — сказал Аркашка.
— Она бабушка. Ей бы внучкам варежки вязать…
Мне почему-то было жаль старых артистов, не нравилось, что Ленка критикует их. Под боком вертелась Хельга. С Аполлоном Георгиевичем у нее шла тихая возня в поддавки. Глаза у обеих сестер светились в полутьме красноватым светом, как у лисиц.
Объявили перерыв, после должна была начаться местная самодеятельность. Мужчины затопали на природу курить. Аполлон и «сантехник», как я окрестил врача, смылись куда-то с сестрами.
— Шел бы ты прогуляться, — сказал Аркашка. — Ходишь за нами как тень отца Гамлета.
— Жду, когда ты интересное выдашь, что-нибудь из Геродота.
Он понял намек и разозлился:
— Я тебе такое скажу, перевернешься…
— Ну, ну, не ссорьтесь, петушки. Он же твой брат. — Ленка погладила нас по плечам.
— Единоутробный, — сказал я.
Кто постарше, ушли домой. В клубе стало просторнее. Автобус с артистами уехал. Сестры вернулись с размазанными губами. Самодеятельность нам понравилась больше. Девчонки-восьмиклассницы недурно танцевали, от них хоть плесенью не пахло. Нас развеселил поэт, который читал собственные стихи, иногда такие печатают в районных газетах. Он выл и закатывал глаза минут пятнадцать. Все стали кашлять. За ним выступил баянист, заведующий гаражом. Пальцы у него были короткие, с черной каймой под ногтями. Он еле сгибал их, но сыграл польку почти без ошибок до конца. Напоследок вышли две усталые девахи из леспромхоза. Они постоянно ходили вместе. Рыбаки звали их за такую дружбу Белка со Стрелкой. Белка была толстушка в два робких обхвата. А Стрелка, наоборот, худая и черная, как опаленная сосенка.
Я не ожидал, что они так споют. Пели они старинный романс под гитару. Голос у Стрелки был хриплый, а у Белки — тоненький, нежный. Вместе получалось что-то грустное. В носу щекотало, пока они пели. Ленка вытащила платок и начала сморкаться. В зале наступила тишина. Девушки спели еще одну песню и ушли. Им долго хлопали. Зажгли свет. Аполлон вытащил из кармана три плитки шоколада, стал оделять нас.
— Не ем, — сказал я демонстративно. — У меня зубы ломит от сладкого.
Он посмотрел на меня без всякой злобы — видно, простил. И Ленка отказалась от шоколада с орехами, вытащила из сумки свой толстенный апельсин. Сестры очень обрадовались дармовому угощению. От апельсина только щепки полетели.
На сцену залезли музыканты-эстонцы с контрабасом и объявили танцы. Народ гремел стульями, расчищал площадь. По залу катались пустые бутылки из-под пива. Кто-то из администрации складывал их за печку, как дрова. К нашей компании подрулила Белка с подругой. На них были очень хорошие туфли на платформе и кожаные юбки. Издалека девушки выглядели неплохо. Нас они немного знали, мы иногда разговаривали с ними.
— Мальчики, угостите нас сигаретками, — сказала Стрелка. — Привет Фортинбрасику.
Она помахала рукой. Аполлон Георгиевич отодвинул челюсть, хотел что-то брякнуть. Брат вытащил сигареты.
— Вы прекрасно пели, — сказала Ленка.
Белка заморгала глазами. Менее чувствительная Стрелка только засмеялась.
— Правда? Мы так волновались! — Белка затряслась от смеха всем телом, ей было приятно услышать похвалу. Но все дело Хельга испортила.
— Только вы чуточку развязно вели себя со сцена. Фуй. Извините, неприлично смотреть на девушку, которая размахивает руками со сцены…
— А ты кто такая, чтобы учить? — взвилась Стрелка.
Подруга потянула ее за руку.
— Плюнь ты, что это мымра накрахмаленная говорит. Пойдем к рыбакам, эти нам не компания.
— И правда, валите поздорову, — сказал Аполлон Георгиевич.
— Дубье стоеросовое! — закричала Стрелка.
— Вы недобрая грубая девушка, ведете себя недостойно.
— Ах ты, ущербная кобыла! Сима, слышишь, что говорит это тухлое яйцо в белых брюках? На лесоповал бы тебя, чтобы шкура слезла. Тьфу на тебя!
Я подумал, что девицы вцепятся сейчас в волосы друг другу. Наяривала музыка, но многие стали оборачиваться в нашу сторону. Через зал пробирался участковый с озабоченным лицом. Он был в штатском костюме.
— Ну вы, — сказал Аполлон Георгиевич, — валите, пока я вас не выкинул.
Стрелка напряглась, посмотрела на него, потом на нас всех. Никогда бы не подумал, что она вдруг разревется. Слезы градом полились из ее глаз.
— Сима, что мы сделали им? — разрыдалась она. — Что мы сделали…
— В чем дело? — спросил участковый.
— Все в порядке, — сказал Аркашка. — Выведите ее на свежий воздух.
Участковый оглядел нашу компанию, покачал головой и с Серафимой повел рыдавшую Стрелку на выход. Всем было неловко и стыдно. Я повернулся, пошел из зала. Вслед мне эстонцы играли чарльстон.
На другой день я проснулся поздно, солнце стояло высоко. Брат спал. Я не слышал, когда он пришел среди ночи. Да и не хотел его видеть. Макарониха кормила свинью, напевая псалмы.
Я взял Аркашкину скакалку, сделал разминку, поколотил грушу, висевшую на парашютной резинке, и вымылся до пояса. Настроение улучшилось.
Утро было розовое. Прямо на реку с обрыва летели гуси с радостным гоготаньем. Я собрал удочку, наживку. Кусок хлеба, соль с перцем положил в помятый котелок — и все это запихнул в сырой рюкзак. Раки, которых я вытряхнул из него, были еще живые. Я подарил их хозяйке. Она обрадовалась, долго благодарила меня.
Я спустился к лесопилке, миновал штабеля свежих досок и окунулся в утренний лес. Росы выпало много, на кеды налипала хвоя. Я не заметил, как выскочил к старой пристани. Это был заброшенный причал со сгнившим настилом. Часть досок рыбаки разломали на костры. Из воды торчала затонувшая лайба с кривыми шпангоутами. Глубина была здесь приличная.
На свае сидел мальчишка с удилищем. Я приветствовал его, он даже не повернулся, вдруг завопил нелепую припевку про старуху, которая забралась на березу делать физзарядку. В ведре плавали два больших окуня и подъязик.
Я закинул удочку. Мальчишка понизил голос, и я вставил реплику:
— Будешь орать, распугаешь рыбу.
— Пошел ты знаешь куда?
— Куда?
— Да вот туда.
— Куда туда?
Он сказал. Я щелкнул его по затылку. От неожиданности пацан чуть не сыграл в воду, я его придержал.
— Здоровый, так сразу драться…
— Тебя в школе чему учат? Батька мало тебя порет.
Он притих. Доски были теплые и шершавые. Поплавки сносило к сваям.
— Прошлый раз у меня язь клюнул, — сказал мальчишка миролюбиво, будто мы не ругались.
— Большой?
— Крючок разогнул, но я вытащил.
— Врешь, поди?
— Была нужда! — Мальчишка колупнул рыбью чешуйку, прилипшую к щеке, и презрительно добавил: — Сам одних ершиков ловить думаешь — все?
Я действительно зацепил десяток ершей. Они были очень крупные и клевали один за одним. Малый скорбно почесал нога об ногу. Щиколотки у него были в засохшей грязи. Солнце припекало. Мы сняли рубашки. К сваям подошла рыба. Рыбьи спины были хорошо видны сверху. Они терлись о слизистые бревна, сосали зелень. Я подтянул удочку. Рыбины оступились, но одна не выдержала, блеснула брюхом, схватила наживку. Я подсек и вытащил упирающуюся красноперку. Она шлепнула меня по голому животу хвостом. Я прижал ее к джинсам, чтобы не сорвалась. Она вымазала мои штаны слизью, а руки стали как намыленные. Я потер их о доски.