День разгорался. Солнце поднималось все выше, а снег оседал потихоньку.
Если бы никогда не кончился этот волшебный день для Володи! Если бы так было всегда…
Виктор СуглобовПоследний день каникул
Последний день каникул Леня Шавырин провел на лесопитомнике. Свезли сюда всех школьников помочь управиться с саженцами.
Начали шумно и весело, но к полудню жара одолела. Стало душно и тихо. Ошалело гудели в горячем воздухе пауты, норовя жигнуть кого-нибудь в голую спину.
Запоглядывали на небо: нет ли где тучки, — и Леня тоже не раз поднимал глаза, а когда поднял их в последний раз — тотчас увидел Надю. Опустив поводья и сонно покачиваясь в седле, она подъезжала на рыжей кобыле. Леня с минуту смотрел, как вязнут в песчаной пахоте литые копыта, а потом хотел отступить — и упал прямо в носилки.
Вокруг засмеялись. А сипелявый лесхозовский тракторист Коля, по прозвищу Тарабун, часто моргая, гулко «просёкал»:
— Сё лезыс? Мозет, тебя в телеску да к фельсеру?
Леня сидел и морщился от боли в локте, а Надя, точно проснувшись, с удивлением глянула на него и соскочила на землю — смуглая, тонкая. И пока она обходила питомник, доказывала что-то бригадиру, Леня старался не смотреть на нее. Лишь покосился вслед, когда Рыжая с места понесла ее ровной иноходью. Через минуту они скрылись в молодом сосняке. А Лене вдруг стало так скучно, одиноко и пусто, как никогда еще раньше не было.
На другой день рано утром Леня уехал в школу. В школе и в интернате он дня три не находил себе места, но потом успокоился. И по дороге домой в субботу он с особенной радостью смотрел по сторонам, смеялся и дразнил девчонок.
Дома было чисто, как перед праздником. Мать сидела у растопленной плиты и чистила картошку. Подняв разгоряченное лицо, спросила:
— Что-то рано вас нынче?
— У всех по три урока было: на первом автобусе приехали.
Он прошел в комнату и хотел бросить портфель на кровать, но увидел на ней новое покрывало.
— Мам! Ты покрывало новое купила?
— Да нет. Это… — мать немного замялась. — Это я квартирантку пустила. Пришел комендант, говорит: «Прими, девке жить негде. Раньше на Валовом Кордоне жила и работала там на участке, а теперь сюда перевели». Я подумала — чего ж… Ты в интернате, я в три смены дежурю: завтра как в ночь пойду — так пустой, считай, дом будет, залазь и бери, что хочешь. Думаю, пусть поживет пока. Платить будет. Глядишь, тебе какую пятерку лишнюю суну.
Сердце у Лени сжалось. Он заходил по комнате, не зная куда деваться. Потом вышел в чулан. Там над старой деревянной кроватью висело ружье. Он снял его с гвоздя, разобрал и принялся чистить, вслушиваясь напряженно, не скрипнет ли калитка.
Как ни старался медлить, а сделал все в полчаса. Поставил ружье в угол и лег на кровать лицом вниз. Пролежал неподвижно еще минут десять, встал и вышел из чулана.
— Мам! Где у нас ключ от лодки?
— За печкой висит, — ответила мать. — Зачем тебе?
— На озеро пойду. Поохочусь немного!
— Какая охота?! Картошка дожаривается.
— Я не хочу, мам.
— Ну, иди! Промнешься — захочешь.
В лодке он успокоился. Понял, что все равно увидит ее сегодня, если не случится что-нибудь необыкновенное — что мало вероятно для их лесного поселка. Но надо было убить время. И он решил сплавать к Лебяжьему острову, посидеть там в камышах часа два, а к сумеркам вернуться назад.
В камышах на него накинулись комары. Леня равнодушно давил их на себе и без обычного азарта, скорей по привычке, вслушивался, не хлюпнет ли вода, не вякнет ли где поблизости самоуверенный селезень.
О Наде он слышал давно, еще весной. Парни постарше специально ездили в Валовой Кордон посмотреть новую девушку. Ездил как-то и Леня с Ваней Седых на мотоцикле. Два часа они терлись в клубе у стенки, а Надя не появлялась. Они бы, конечно, еще подождали, но сильно запахло дракой, и Ваня кивнул чуть заметно Лене — и боком-боком во двор. Леня за ним.
Тихонько выкатили мотоцикл за ограду и газанули домой: у валкордонских ребят, видимо, был уже зуб на приезжих…
Свистнули над головой крылья, — и Леня, вскинув одностволку, полохнул по испуганной птице. Птица, как он тотчас понял — чирок, дернулась коротко вверх и, лихорадочно работая крыльями, шлепнулась где-то за камышами. И сразу оттуда выстрел. Леня быстро выгреб из камышей и чуть не столкнулся с дедом Потапом. Встав во весь рост в лодке, дед ждал успевшего нырнуть чирка. Когда же тот вынырнул недалеко от острова-плавуна, дед неторопливо прицелился и нажал на спуск. Но шустрый подранок снова успел юркнуть в воду, вспененную над ним точно положенной дробью.
Чирок бы ушел под остров, если бы не густые длинные водоросли. Они не только мешали плыть под водой, но и выдавали его. Чирок и сам, наверное, понимал это — и вынырнул лишь на долю секунды, но дробь успела, хлестнула по нему.
Дед Потап степенно погреб, ловко подцепил чирка широким, как лопата, веслом и небрежно бросил в нос лодки. Потом так же степенно положил весло, достал сигарету, помял ее и закурил.
— Ну что, Леньша, убил кого?
Леня отрицательно покачал головой и взялся за весло, пора было двигаться к дому.
Дед Потап, перегнувшись, с трудом дотянулся до чирка, поднял его, осмотрел, а когда Леня поравнялся метрах в пяти, неожиданно швырнул его Лене в лодку.
Леня смутился, запротестовал, но дед урезонил:
— Нехорошо, Леньша, пустым с охоты вертаться.
Леня налег на весло и минут через двадцать приткнулся к берегу.
Надя была дома, и Леня так обрадовался, что забыл поздороваться.
— Вот он… А «здравствуйте» где? — проворчала мать. Не дождавшись ответа, взяла у Лени чирка и бросила его в пустое ведро на лавке. — Мой руки, садись! — И Наде: — Вы тоже садитесь… Вместе поужинаем.
Надя была в стареньком, ловко приталенном и чуть расклешенном на бедрах платье. Оно не обтягивало и не болталось, а лишь подчеркивало удивительную легкость Надиных движений и жестов, которые как-то незаметно начинались и незаметно кончались и были словно продолжением один другого. Леня все время хотел смотреть на нее, но Надя едва поклевала вилкой, сказала: «Спасибо… Я пойду в клуб» — и ушла.
И Леня отправился в клуб. Там уже начались танцы, и Наде не давали присесть: особенно донимал Коля Тарабун. Но это было не важно: главное — ее видел.
В самый разгар танцев Надя вдруг подошла к нему:
— Домой соберешься — скажешь?.. Вместе пойдем.
Леня покраснел.
— Зачем… — буркнул он едва слышно. — Вы танцуйте. Я сам, наверно, поздно приду… Знаете, где ключ лежит?
Надя кивнула:
— На углу, под чурбашечкой.
— Ну, и все… А я потом в чулан через окошко влезу: я всегда так делаю.
Утром он открывал матери, и она заметила в нем что-то неладное.
— Это охота! Забыл, как трясло тебя! И я-то, дура, пустила. Ведь нельзя тебе, подходить даже нельзя к воде.
— Да не болен я! — огрызнулся Леня. — С чего ты взяла? Я даже ног не замочил, и жара такая была…
— А думаешь, много надо?! Поугребался — вспотел, а сыростью потянуло — все!
Месяц назад Леня переболел какой-то лихорадкой. Его то бросало в жар, то охватывало ознобом и трясло под двумя одеялами и тулупом, а кожа при этом была сухой и такой горячей, что казалось, вот-вот вспыхнет. Леня смотрел, как белый столбик в градуснике поднимался за сорок, и думал, что умрет, как только ртуть дойдет до сорока двух. Потом он заметил, что трясет его через каждый час: час потрясет — отпустит. И тогда его надеждой стали часы, с которых он уже глаз не спускал.
На третий день его решили везти в больницу: директор пообещал машину. Но Лене вдруг стало лучше, настолько лучше, что он даже ходил по двору, долго сидел на погребе, щурился и грелся на солнышке. А ночью опять затрясло. Когда его все-таки повезли в больницу, он снова чувствовал себя хорошо. В больнице ему смерили температуру, выслушали, выстучали, но, похоже, ничего не поняли. Выписали какой-то микстуры, железных пилюль — и отправили домой.
Так и не понял Леня, чем болел. Но мать снова забеспокоилась. А скоро и убедилась, что Леня действительно какой-то вялый ходит, на стенки чуть не натыкается, в обед ничего не поел.
Она разобрала свою постель и силком уложила Леню под одеяло.
Надя полдня что-то шила, потом долго писала письма.
Написала семь и засобиралась на танцы. Уходила на кухню, что-нибудь надевала и, вернувшись, долго вертелась у зеркала. А когда совсем ушла, Леня, не спавший всю ночь, наконец задремал и увидел во сне, что приехали в поселок какие-то скупщики лука на больших городских машинах. И вот нагрузили они одну машину, и тут подошла Надя. Шофер выскочил из кабины, сказал ей что-то — они сели вместе и уехали.
Леня проснулся. Мать собиралась на дежурство, ужинала на кухне.
— Поешь чего-нибудь? — спросила она. — Я ужинала, не стала тебя будить.
Леня встал, похлебал немного борща, выпил молока и сел к окну ждать. Мать посмотрела на его унылую позу и сказала:
— Ложись давай. В школу завтра не поедешь. Я скажу ребятам, чтобы не ждали.
Надя вернулась рано: почти сразу после ухода матери.
— Драка началась, — объяснила она. — Все танцы расстроились.
— Чужие были? — спросил Леня.
Надя задумалась, потом пожала плечами:
— Не знаю. Для меня все чужие… Я погашу свет? Разденусь.
Она легла, поворочалась — и стало тихо.
— А я тебя во сне видел, — сказал Леня.
Надя молчала.
— Будто тебя с луком увезли.
— С каким луком? — удивилась Надя.
Леня рассказал.
— Странно, — проговорила Надя. И неожиданно спросила: — У тебя отец есть?
Теперь Леня помолчал. Потом буркнул:
— Не знаю.
— Как не знаешь?
— Уехал с какой-то… и пропал вовсе.
Он чуть не сказал: «С какой-то сучкой» — так мать всегда говорила, но постеснялся.
Надя вздохнула:
— А у меня никого нет. У меня хорошие были родители. Мы в деревне жили, в Томской области. Отец в совхозе работал, шофером. Я в школе была, а они поехали с матерью за сеном и под лед провалились. Я так ревела, думала, тоже умру… А летом уехала в Бийск, поступила в лесной техникум — и вот работаю… ничего… — Она помолчала немного, потом вдруг приподнялась на локте и пристально посмотрела на Леню: — Хочешь, покажу фотокарточки?