Леня обрадовался.
— Хочу, — сказал он и тоже приподнялся, не зная, что делать дальше: надо было идти к ней, и он не решался.
Надя подсказала:
— Там чемодан под койкой. Достань, пожалуйста.
Леня встал, подошел и, стараясь не смотреть на Надю, подал ей маленький чемоданчик. Надя открыла, порылась одной рукой и вынула большую коробку из-под конфет. Леня толкнул чемоданчик под кровать и осторожно присел поверх одеяла.
Было светло от белого лунного света, и Леня, как ни старался смотреть на фотографии, видел только длинные Надины руки и острые, полуприкрытые простыней плечи.
— Вот это мы с папкой ездили в район за учебниками, и ребят много поехало. А Колька Архипов купил фотоаппарат и щелкал нас для пробы. А папка смеялся все время… Говорил, ничего у него не получится. А получилось… Хорошо, правда?
У Лени что-то застряло в горле.
— А вот он на свадьбе папиного друга, то есть не у его, а у сына папиного друга. Он тут пьяный совсем — смешно, правда? А это он в армии, на Востоке — там одни сопки вот эти, а лесу на них почти нет… Интересно, правда же!
Леня, когда увидел Надю там, на лесопитомнике, — сердце обожгло, свело в неживой комок от ее взрослой неприступности. А ведь она еще совсем девчонка.
От этого открытия сделалось легко и радостно. Он поднял голову, посмотрел Наде в глаза и улыбнулся. Надя нахмурилась, недоуменно спросила:
— Что?!
Леня опять улыбнулся и пожал плечами:
— Да просто…
Они проговорили часов до трех. Посмотрели фотографии и стали вспоминать всякие истории из детства. Леня рассказывал про то, как приучал себя не бояться всяких чертей и духов — ночами ходил по лесу; про то, как еще совсем маленьким на покосе его искусали пчелы, да так, что мать боялась за его жизнь, и спасла тем, что часа два отмачивала в болоте; как однажды с Ваней Седых зорили гнезда, и Леня сорвался с самой верхушки березы. Упал и почему-то долго не мог вздохнуть, а когда все-таки продохнул, то прежде всего попросил Ваню, чтоб не говорил матери, а то добавит.
А потом они сидели молча и смотрели в окно, на разъезженную машинами песчаную улицу. По ней из стороны в сторону бродил соседский кобель Дундук. Он то склонял свою глупую морду к земле, вынюхивая что-то, то задирал ее к небу, пробуя тихонько завыть.
И в эту ночь Леня долго не мог уснуть, и когда прозвенел Надин будильник, он не понял, спал ли хоть немного. Вскоре пришла мать и засобиралась в магазин.
Надя, едва позавтракав, убежала, и Леня остался один. Он поворочался-поворочался, встал и вышел во двор. Сел на крышку погреба и долго так сидел, радуясь утреннему солнцу и прохладному ветерку, обдувавшему плечи.
По улице прошла Дуська Пивоварова — в черном захватанном халате: видно, с питомника. Поздоровалась, сочувственно улыбнулась:
— Что, опять трясет?
— Да нет, — ответил Леня. — Так что-то… А мать говорит «болеешь» — в школу не пустила.
Дуська подмигнула насмешливо и хохотнула:
— Это тебя сглазила… квартирантка.
Леня смутился, промолчал.
Дуська была самой красивой девкой в поселке: брови тонкие, будто рисованные, а глаза веселые, с нахальным прищуром. Года три кипели вокруг нее страсти, пока не выдернул ее из этого круга залетный геодезист. Выдернуть-то он ее выдернул, но, отстаивая свою честь, уложил в больницу одного из Дуськиных воздыхателей и попал на год в исправительные работы.
И Дуська теперь часто приходила к Лениной матери, просила погадать на мужа.
Недавно как-то они начали гадать, и Леня ушел в чулан. А дверь, видно, отошла, и он услышал, как Дуська ему вслед сказала:
— Эх, тетя Катя! Кабы не вышла за своего каторжника, точно бы присушила твоего Леньку — пока глуп да неопытен. После-то девки сами по нем сохнуть будут.
Мать, видимо, оторопела:
— Ну… прям сдурела, кобыла! Ты же старше его на четыре года.
Дуська хохотнула:
— Это я пока старше… Потом сравнялись бы.
Леня вспомнил об этом и чему-то про себя улыбнулся.
Когда Надя пришла с работы, он лежал и читал книгу, тут же забывая прочитанное.
— Как здоровье, хозяин? — тихо спросила Надя.
Леня улыбнулся и пожал плечами.
— Отвернись, я переоденусь.
Мать позвала ужинать.
Леня встал. Сели втроем за стол.
— Ну, что? Поедешь завтра в школу? — спросила мать.
Леня опустил глаза, ответил без особого энтузиазма:
— Поеду…
Мать ушла на дежурство, наказала:
— Дома сиди! А то попрешься куда-нибудь… Люди скажут: «Болеет, в школу не поехал, а по клубам шляется».
— В клубе выходной, — сказала Надя.
— Он найдет куда!
Леня ушел в комнату и завалился в постель с книгой.
— Можно, я включу радио? — спросила Надя.
Леня кивнул, отложил книгу и стал наблюдать за Надей. Надя нашла музыку и повернулась на его взгляд.
— А ты иди, если хочешь. Я не скажу.
— Да куда мне идти? — хмуро отозвался Леня.
Надя заговорщически улыбнулась.
Леня вспомнил разговор субботний на танцах, покраснел и рассмеялся:
— Да это я так… Я дома был — за пригоном сидел на бревнах. Я слышал, как танцы кончились, как ты пришла… Тихо было.
Незаметно подкралась ночь. Заглянула в окно луна. И снова они сидели рядом и смотрели на сонную улицу. И говорили вполголоса, будто кто-то их мог услышать.
— Я погреб углублял и выкопал человека…
— Как… человека? — вздрогнув, переспросила Надя.
— Ну, скелет в общем… Может, он тысячу лет пролежал: нож у него был медный в боку, зеленый такой, с дырочкой, где ручка была, и с костяным колечком… И вот запал он мне в голову, этот человек. Вот, думаю, и я тоже умру когда-нибудь, сгнию, глина в череп набьется. Бывало, все вокруг смеются чему-нибудь, а я смотрю на них и думаю: «Чего смеются… ведь умрем же все»…
— Нельзя так думать, — строго сказала Надя. — Мы не по своей воле рождаемся, не по своей воле умираем…
— То-то и обидно. — Леня тихонько хохотнул. — Может, я не хотел рождаться… Или, может, я хотел в другой семье родиться — в министерской, допустим… Хотя это, конечно, ерунда. Главное — зачем? Для чего?.. Ну, там… работать… строить… Это понятно. Но ведь и муравьи работают, строят… и пчелы, и бобры.
— Ну, и понял ты, для чего?
— Кажется, понял.
— Скажи, если не секрет.
— Для счастья… Очень просто…
— У-у! — сказала Надя разочарованно. — Это мы еще в школе проходили. «Человек рожден для счастья, как птица для полета».
Снова просидели почти до утра. Глаза у Нади начали сами собой закрываться. Она несколько раз зевнула, смеясь и закрываясь, потом уткнулась лицом в подушку и невнятно пробормотала:
— Иди, Леня, поздно уже… иди… спать…
Леня подвинулся, чтобы не мешать Наде лечь поудобнее, и, помолчав немного, робко сказал:
— Я посижу немного, я днем вылежался… А ты спи.
Пыль висела над улицей и припекало вовсю, когда мать возвращалась с дежурства. У сменщицы ее — Дмитрючихи — дочь надумала рожать под самое утро, и пока добудились и привели фельдшерицу, нельзя было отойти. Была последняя ночь по графику, всегда почему-то самая тяжелая, и мать, сознавая, что грешно, все-таки неприязненно думала о Дмитрючихе, а заодно и о дочке ее, которой именно сегодня приспичило рожать.
Навстречу из своего двора вышла с ковшом в руке сватья Максимишиха — тощая и прямая, как жердь, старуха в черном линялом платье и в кедах на шерстяной носок. Эти белые в коричневую полоску кеды оставил Максимишихе рассеянный квартирант-высоковольтник. Максимишиха сначала ждала, что вернется за ними высоковольтник, но он не вернулся. А она однажды надела их в лес по грибы; и так эти кеды ей понравились, что она уж их не снимала и говорила: «В гроб с ними лягу».
— Устала, сватьевна… — угодливо заговорила Максимишиха.
Мать нехотя остановилась:
— Что тебе?
— Да вот пашанички в ковшичек не отсыпешь? Курей покормить. А уж я верну тебе… Как начнут продавать колхозники, закуплю и верну обязательно.
— Дам, иди, — ответила мать и пошла дальше. А Максимишиха бодро и радостно зашагала рядом.
— А я забегала уж поутру: торкнулась — заперто вроде.
— Ленька спит, пока не разбудишь, — чего ему… А квартирантка на работе.
Лицо у Максимишихи засветилось:
— Ох, ты бы поосторожней с ней, с квартиранткой-то…
Мать остановилась:
— А что, воровка?
— Это не знаю… А с мужиками, говорят, направо и налево. В Валкордоне, слышно, и ребятню от себя не отталкивала. А ну, да болезнь какая…
— Да ты что, сватья! Неуж правда?
— Правда-правда, сватьевна! Вчера Литовченкова сноха с Валового приезжала и все рассказывала.
Мать сразу заторопилась.
— Ах ты, господи! Да что ж это я, сука старая, пустила лису в курятник! Добрых людей-то не расспросила…
Она быстро вбежала во двор, а Максимишиха вдруг остановилась и живо метнулась к окну. Мать и стукнуть ладом не успела, как Максимишиха выглянула из-за угла и замахала руками.
— Сватьевна, сватьевна! Да ты поди, поглядь-ко — вместе спят… Да годи, не тарабань ты! Подь к окошку-то!
Мать подошла к окну, вгляделась.
— Полеживают, голубчики! Посыпохивают!! — выкрикнула она высоким, сдавленным голосом и забарабанила кулаком по раме.
Все кончилось в пять минут. Надя убежала, едва одевшись, а мать собрала ее вещи, вместе с маленьким чемоданчиком увязала их в покрывало и вынесла на крыльцо. Дожидаясь Надю, она ни за что не могла приняться. Только ходила из угла в угол и зло повторяла: «Сучка!.. Ах, сучка!..»
А Леня, как неживой, сидел за поленницей под навесом и молчал.
Надя приехала в полдень. Остановила Рыжую у калитки, соскочила на землю и нерешительно двинулась в ограду. Но мать тотчас появилась на крыльце, схватила узел обеими руками и изо всех сил швырнула Наде под ноги. Надя неловко подняла его, устроила у Рыжей на холке и, придерживая одной рукой, с трудом села в седло. Оглянулась несколько раз, тронула Рыжую ногами — и та лениво повезла ее редк