Прощаясь, Харди, задерживая ладонь Полухина в своей руке, дружески подмигнув, сказал:
— Все-таки вы не настоящий большевик. Большевик должен быть — вот! — Харди показал сжатый кулак, скорчил свирепую мину, произнес укоризненно: — А вы? — Пояснил с нежной улыбкой: — Просто храбрый, добрый человек.
— Ну вот еще, — смутился Полухин и сказал по-русски: — Такой, как все наши.
— Не понял? — сощурился Харди.
— Вы нас извините, — попросил на английском Полухин, — забыли посоветовать салом лицо намазать. Теперь обмороженные места темными пятнами навсегда останутся.
— Но здесь, — Харди приложил ладонь к груди, — нет пятна и хорошо навсегда. Ну что же, прощайте! — И Харди, снова заговорщицки подмигнув, сказал вполголоса: — Все-таки вы, пожалуй, большевик, но не тот, какими я себе их представлял, но гораздо лучше. Чему я рад, между нами говоря.
Спустя некоторое время Полухин был награжден американской медалью.
— Это что, за спасение на водах? — осведомился Полухин.
— Нет, за боевые заслуги!
— Корабль свой я же все-таки утопил, — вздохнул Полухин. — И он мне как живой снится.
Вскоре капитан Полухин погиб. Погиб, прикрыв бортом своего нового сторожевика от фашистской торпеды канадское многотоннажное судно, следующее в составе каравана.
Подорванный сторожевик еще оставался на плаву и, погружаясь, вел огневой поединок с фашистскими самолетами, а караван судов в сопровождении конвоя все дальше и дальше отдалялся от гибнущего корабля.
Прибыв в Мурманск, группа канадских моряков спасенного Полухиным транспортника отправилась в донорский пункт, и там они потребовали, чтобы у них взяли кровь для раненых советских моряков, но чтобы при этом каждому из них выдали документ, сколько каждый из них отдал своей крови в благодарность за спасение своей жизни.
Василий Шелест считал себя моряком полухинской выучки. Вместе с ним он участвовал в десантной операции по захвату береговой батареи противника. Под огнем высадились в бухту и в пешем строю вместе с морскими пехотинцами атаковали гарнизон. И пока продолжался рукопашный бой, Шелест вместе с боцманом закладывал в горячие жерла стволов взрывчатку и подрывал крупнокалиберные береговые орудия, затем они отходили, преследуемые торпедными катерами, прикрываясь дымовой завесой. Иван Полухин скорбно сказал Василию Шелесту, стоя на открытом мостике:
— Вот, послал в штаб донесение: «Боевой приказ выполнен. С нашей стороны потери в живой силе незначительные». А что значит — незначительные? Когда каждый наш человек очень даже сам по себе — значительный, никто из них еще полжизни не прожил. И у каждого эта вторая половина жизни могла быть выдающейся и просто замечательной, а мы их потеряли, потеряли для всей нашей Родины…
— Без потерь боя не бывает, — заметил Шелест.
— Я так считаю, — сказал Полухин, — каждая наша потеря — тяжелая и невосполнимая, и не в смысле пополнения, а в большом человеческом понимании. После этой войны все люди все-таки поймут, что они все — люди…
А затем капитан Полухин приказал снизить ход до самого малого, и сторожевика окутал мрак поставленной им дымовой завесы, и, когда преследующие корабль торпедные катера выскочили на полном ходу из дымовой завесы, по ним как бы «с тыла» был открыт внезапный сокрушительный огонь из всех стволов.
После завершения боя с торпедными катерами капитан Полухин сказал сурово:
— Они так считали — мы от них убегаем. А советские корабли от боя не убегают, они его ищут. С умом ищут, как положено с умом воевать.
После войны Василий Шелест стал капитаном рыболовецкого траулера. И здесь он придерживался такого же строгого уставного порядка, какой существовал на боевом корабле.
Говорил непреклонно:
— Моряк — это звание. Не пароходству служим — советскому флагу.
В кают-компании траулера висел большой портрет капитана Полухина в парадной форме. В застекленном витраже лежали его кортик, погоны, боевые ордена и копии приказов, за какие подвиги получены награды. И хотя не принято называть рыболовецкое судно кораблем, в нарушение правила экипаж «Капитана Полухина» называл свое рыболовецкое судно кораблем, а себя — полухинцами, как это было принято в годы войны называться именем командиров, прославившихся подвигами.
Сам капитан Шелест, когда его спрашивали на базе, с какого он судна, гордо отвечал:
— С «Капитана Полухина»!
Для него капитан Полухин на всю жизнь оставался образцом командира-человека. И на траулер он пошел только потому, что узнал: этому судну будет присвоено имя «Капитан Полухин».
Служить под командой Василия Степановича Шелеста было трудно: от палубного матроса до первого помощника он непреклонно требовал скрупулезного соблюдения строгих правил службы, принятых только на военных кораблях.
— Первое — ты моряк, и никаких рыбацких вольностей, — строго предупреждал он.
Тралмейстер Григорий Флегонтович Захаров ценил флотскую выучку Шелеста, но с позиции опыта своей рабочей профессии относился к Шелесту со сдержанной неприязнью.
— Если я улов не возьму, — ворчал Захаров, — какое место наше на флотилии? Последнее. А мы первое держим, рыбак — тот же моряк, но, кроме судовой службы, должен чутьем понимать насквозь, что под килем, пустая вода или косяк ходит, и на какой глубине, какая порода, и чем хитра. Эхолот, конечно — техника засекает. Но надо сноровку иметь, чтобы не упустить. Рыба пошла нервная, на шум гребных винтов реагирует. Соображать надо! А если я, как и положено при тралении, команду на себя беру, товарищ Шелест так на меня сверху вниз глядят, словно я на его судне практикант необученный. Выберем трал — немедля требует окатывать палубу, чтобы чешуйки на ней не оставалось, словно рыбой брезгует. Разве не понимаете, на рыбацком судне служит? Моряк, каких мало. Мое дело знает, но вида не показывает. У каждого своя спесь. У него — своя, у меня — своя.
И сейчас, находясь на штурманском мостике, Захаров уныло жаловался Шелесту:
— Попортите вы мой улов в такой штормяге.
— Твой? Тоже мне собственник, — усмехнулся Шелест.
— Тогда держали бы курс прямо на плавбазу.
— Бортом против волны идти, так, что ли?!
— Рыба в трюме о стенки колотится.
— На плавбазе в такой шторм улов все равно не примут.
— Главное, надо вас срочно на плавбазе госпитализировать — ранение же!
— Ты о чем больше заботишься — о рыбьем или о моем здоровье?
— О вашем.
— Как же, знаю тебя, рыбий бог.
— Напрасно вы так выражаетесь, — упрекнул Захаров, — я же вас морским богом не обзываю. — Произнес задумчиво: — Хорошо, я большой улов взял, под самую горловину трюмов, а то бы разбило в кашу.
— Сдали бы на рыбью муку!
— По сниженной цене.
Шелест толкнулся поврежденной рукой о компасную колонку, болезненно сморщился, произнес резко:
— Не ной, Григорий Флегонтович, не тревожь себе душу, доставим твой товар в целости.
— Вас вызывают! — сказал боцман.
Шелест снял с зажимов массивную телефонную трубку, приложил к уху и, мерно покачиваясь на широко расставленных ногах, произнес отрывисто:
— Доложить на плавбазу! Связаться с береговой охраной! Идем на сближение. — Повернулся к боцману: — Ко мне помощника. Поднять свободных от вахты. — Пожевал губами, пояснил боцману: — SOS приняли.
— От нашего?
— От ихнего.
— Где примерно?
— Из двухсотмильной зоны.
— Так мы же с полным уловом, доказывай потом, — встревоженно запротестовал Захаров. — Им сейчас что от нас надо? — втравить в нарушители.
— Люди гибнут! — сурово прервал Шелест.
— А ежели провокация?
— Тогда скинь улов за борт.
— Еще чего! Да любой мало-мальски порядочный сразу рассудит: улов взят давно. И в бортжурнале записано: когда и где брали.
— Затрепыхался. Рыбу жалеешь!
— Так инструкцию нарушаем!
— А мы по морскому закону живем! Приняли SOS — значит, все. Он над всеми нами — закон, высший…
Когда траулер круто менял курс, его на развороте накрыло тяжким валом, порвались леера, и на правом борту, словно от удара ледяной глыбы, прогнулись шлюпбалки. И пока вал не скатился с судна, в погруженной в водяной мрак рубке светились только катушка компаса и пульты навигационного оборудования. Высветлело, когда судно подняло на новую волну. Шелест, опираясь спиной на стойку рубки, прижимаясь губами к микрофону, медленно, раздельно приказывал радисту:
— Устанавливай связь с терпящими бедствие! Прервалась? Не отвечают? Что значит — никак? Действуй! А что береговая? Требуй! До полного вызывай! И чтобы подтвердили прием! База как? Дали добро! Передай: пусть со своей стороны с береговой связываются. Все документируй на бумаге. Как положено. И долби эфир, долби, как дятел, долби! Требуй подтверждения от береговой… Что значит «если не подтвердят»? А ты их по-человечески, по-флотски обзови как следует — поймут!
В рубку вместе с волной вскочил первый помощник. Шелест брезгливо заметил:
— Отката что, выждать не мог?
Помощник доложил:
— Документация в полном законе. Идем с законным уловом, взятым в законных водах. Сигнал SOS приняли там же, где и курс сменили. Запись запросов на береговую ведется.
— Канцелярией занимался?
— Проверил для страховки!
— Их же соотечественники погибают, — сухо произнес Шелест. — А хоть бы и не соотечественники. Действуем, как всеобщий морской долг велит!
— Долг — по-человечески, а формальная сторона сама по себе.
— Значит, по-твоему так — человек тонет, а я буду сначала всякие бумаги прояснять, прежде чем на помощь кинуться?
— Анекдот, конечно, получается. Но фактически — так.
— А я так считаю, — сердито заявил Шелест, — мы под своим флагом плаваем, и у нас свой закон, своего флага. Даже когда фашистский корабль топ и нас их авиация прицельно бомбила, пока мы их команду не подобрали, мы дымовую завесу не ставили. Нарушали инструкцию, себя под бомбежку подставляли по соображению человечности — по закону своего флага.