Помощник пожал плечами, спросил:
— Разрешите находиться в радиорубке?
— Давай, давай, — сказал Шелест, — главное, от береговой получить подтверждение.
Помощник, помедлив, осведомился:
— Поскольку с терпящими бедствие связи нет, больше сигналов от них также нет, следует предполагать худшее.
— Значение не имеет, — буркнул Шелест. — Обязаны дойти и вести поиск.
Дождавшись откатной волны, помощник выскочил из рубки, и ревущий ураган плеснул клокочущей пеной, словно метнул снежным сугробом.
Шли в гудящем, вопящем ночном мраке. Сила и грохот волн были равны землетрясению, и обвалы волн были подобны горным обвалам.
В ярком свете прожекторов вздымались черные ползучие сопки волн. Подошли к объятому дымом, потерявшему ход, с опасным дифферентом на глубоко вмятой, разъятой корме грузовому судну с высоко вздернутой, как скала, носовой оконечностью. После многих бесполезных попыток удалось забросить на грузовик сначала линь, который матросы грузового судна вытравили, и затем закрепили стальной трос, поданный с траулера. Но Шелест знал: взять на буксир судно — безнадежно, но удерживать, чтобы оно не становилось бортом на волну и не опрокинулось, теперь было можно.
И все-таки капитану Шелесту удалось перебросить на аварийное судно своих моряков во главе с боцманом и, пользуясь тем, что ураган пошел на убыль, принять в растянутую над палубой прочную капроновую сеть, назначаемую обычно для пробного лова, отчаявшихся матросов с грузового судна.
Боцман с помощью приемно-передаточной переносной радиоустановки, снятой со спасательной шлюпки, доложил Шелесту о том, что грузовик получил повреждение кормы от американского эсминца, который после нанесения удара, не снижая хода и не меняя курса, ушел, невзирая на подаваемые сигналы бедствия. Судно гружено джутом. Джут самовозгорелся от проникновения воды сквозь трещины в сварных швах. Судно типа «Либерти», которое наспех строили в годы войны на верфях США и которое должно уже давно быть списанным за непригодностью. Судно плавает под пуэрториканским флагом, хотя принадлежит американским судовладельцам.
Радиста на нем нет — его подменяет кок. Пожарная сигнализация в трюмах неисправна. В составе экипажа электрика нет. Плана судовых помещений нет. Но боцман знает суда такого типа, ему все ясно. Поэтому предлагает: поскольку команда снята, а судно продолжает гореть, дифферент на корму увеличивается, надо: первое — попытаться погасить пожар путем затопления грузовых трюмов; второе — затопить так, чтобы устранить дифферент и поставить судно на прямой киль. Что он и начал делать. Сначала помалу. Поэтому просит — заслонить сухогруз траулером от большой волны. Чтобы не опрокинуло, пока он будет его ставить на киль и гасить пожар…
— Почему их экипаж сам такие меры не принимал? — спросил Шелест.
— Да разве это моряки, — сказал боцман, — понабрали в рейс пуэрториканских мужиков безработных. Разве моряк пошел бы на такой ржавой таре в плавание? По регистру дозволено судну ходить только в каботажное. А они в открытый океан полезли. Но, может, иначе их все равно бы штормом о побережье расколотило. И так худо, и иначе еще хуже. Значит, действую по аварийно-спасательной инструкции.
И больше на связь боцман не выходил.
Вскоре вахтенный доложил Шелесту, что приближаются катера береговой охраны. Шелест вышел на открытый ходовой капитанский мостик.
Василия Степановича Шелеста томил жар, ныли поврежденные плечо и рука под покоробившимися от загноившихся ран бинтами. Тело покрывалось теплым потом. Порывы холодного ветра не остужали его. Шелест успел побриться одной рукой и наспех заколоть на разбитой руке распоротый рукав кителя. Во рту было сухо, его знобило. Когда он зашел в каюту, чтобы привести себя в порядок и сменить влажную от пота нижнюю рубаху, он обнаружил на своем теле пухлые бархатистые багровые пятна; они не болели, но Шелест понял, что означали эти гангренозные отеки, возникавшие у раненых в бою моряков, когда их слишком поздно удавалось доставить в госпиталь. Оставшись один в каюте, он испытал приступ тошнотной слабости, тяжелой тоски, тянуло лечь, закрыть глаза. Он видел воду в графине, хотелось пить, но не было сил дотянуться до графина. Он сидел на койке, понуро опустив голову. Затем резко поднялся и, не притронувшись к графину с водой, вышел на палубу, повинуясь только воле своей, своему капитанскому долгу.
Он смотрел на воду океана, на волны; присмирев, они накатывались, глянцевито-сверкающие, льдисто-прозрачные, уже одоленные мужеством и стойкостью его команды.
От измождения он испытывал только глубокое равнодушие, что за всем этим дальше последует.
Катера береговой охраны прошли мимо грузового аварийного судна. Катер с вымпелом командира, развернувшись, подошел к траулеру с подветренной стороны. По специальному штормтрапу поднялись представители береговой охраны в сопровождении вооруженных моряков. Шелест жестом пригласил их к себе в каюту. Вошли трое. Высокий, худощавый, со смуглым пятнистым лицом, в черном форменном макинтоше; второй — толстый оттого, что поверх мундира был надет стеганый, самонадувающийся при соприкосновении с водой спасательный костюм, — чиновник береговой службы, когда он поднимался по штормтрапу в своем специальном комбинезоне, он цеплялся за канатные поручни, как тонущий — за спасательный конец, войдя в каюту, споткнулся о комингс. Третьим был седовласый, обрюзглый, в штатском. Он отрекомендовался Шелесту:
— Переводчик Волконский!
— Князь? — осведомился Шелест.
— Нет, просто Волконский.
Высвободившись с помощью Волконского из спасательного костюма, чиновник береговой службы бесцеремонно уселся за рабочий стол капитана Шелеста, обернувшись к переводчику, сказал:
— Скажите капитану, чтобы все документы сюда! — и похлопал ладонью по доске стола.
Переводчик сказал:
— Господин капитан, будьте любезны ознакомить с судовыми документами!
— Вас? — спросил Шелест.
— Нет, этого джентльмена!
— Вы его считаете джентльменом?
— Ну что там такое? — нетерпеливо осведомился чиновник. — Скажите ему, что он находится в наших водах и пусть благоразумно подчиняется.
— На своем корабле командую я.
Переводчик, конфузясь, сказал:
— Господин капитан просит, чтобы вы ему представились!
— Не прошу, а требую, — поправил Шелест.
— Вы знаете английский?! — поднял брови переводчик.
— Нет, интуиция, — сказал Шелест и, обратившись к присутствующему здесь судовому профоргу Лисичкину, попросил:
— Дай ему, Сережа, все приготовленные бумаги, знаешь, где они у меня лежат.
Покосившись на Шелеста, сидящий за столом сказал переводчику:
— Можете сообщить ему: меня, допустим, зовут Френк Гастингс и я имею далеко идущие полномочия. Этого достаточно!
Выслушав переводчика, Шелест заметил:
— То, что этот тип не флотский, это ясно. Но вот к какой береговой службе принадлежит, тоже становится понятным.
— Перевести? — осведомился переводчик.
— Как вам угодно!
— Пока воздержусь, — усмехнулся переводчик.
— Занимайтесь документами, Гастингс, — нетерпеливо посоветовал офицер в черном макинтоше.
— С формальной стороны, к сожалению, все в порядке. Для привлечения весьма сомнительно. Но не будем терять надежды, — цедил сквозь зубы морской чиновник. — Все-таки интересно, какого черта они полезли в зону с полным уловом? Хотя документы свидетельствуют: улов взят законно, вне пределов двухсотмильной зоны. — И, усмехнувшись, добавил: — Можно подумать, у них на борту юрист.
— Они вошли в зону после принятия сигнала SOS, — напомнил офицер. — Но с нашего эсминца сообщили, что пуэрториканец разбит ураганом и погиб у них на глазах. Поэтому ни мы, ни спасатели не вышли в море, а вот он — пуэрториканец — на плаву, — заметил офицер.
— Учтите, Харди, — флаг пуэрториканский, но доход от страховки — американский. И не исключено, что судно еще может благополучно пойти на дно.
— На нем продолжают вести аварийно-спасательные работы советские моряки.
— Хотят поживиться на основе морского права: «без спасения нет вознаграждения», — иронически усмехнулся Гастингс.
— Это их дело. А мог быть заработок наших спасателей.
— Надо приказать снять с судна советских моряков!
— Это будет нарушением морского закона, — твердо объявил Харди.
— Было б все-таки интересно посмотреть, как судно пойдет на дно.
— Я видел достаточно в годы войны, — резко заметил Харди.
— Вы не могли бы помочь мне, Харди, советом, какие в данной ситуации капитан траулера допустил или мог допустить отклонения от правил?
— Он действовал законно, как моряк!
— Но траулер, как тут в судовом журнале отмечено, в течение нескольких часов пытался выйти на связь с береговой охраной. А подтверждения, что связь с вами была установлена, в журнале нет.
— Наше командование полагало, что советский траулер в такой шторм не пойдет оказывать помощь терпящему бедствие судну и, таким образом, лишь только пытается нам навязать ее оказывать, — брезгливо сообщил Харди.
— А вы сами как полагаете?
— Мой катер находился в полной готовности. Ждал только приказа.
Шелест, сидя на диване рядом с моряком, слушал эти реплики с каменным лицом глухонемого.
После долгого и тщательного изучения судовых документов Гастингс сказал переводчику:
— Объявите капитану, что я должен ознакомиться со всеми судовыми помещениями с целью обследования, нет ли запрещенных грузов, скажем, оружия, разведывательного электронного оборудования, контрабанды и прочего.
Переводчик сказал:
— Мистер Гастингс просит разрешения ознакомиться с кораблем.
— Сережа, проводите этого типа по кораблю, — приказал Шелест.
— Я полагаю, что это обязанность капитана, — останавливая рукой профорга, изрек Гастингс.
— Передайте ему, что для него достаточно, я считаю, рядового матроса.
— Вы что, не видите? — упрекнул Харди Гастингса. — Капитан ранен!