— Вы ранены, капитан? При каких обстоятельствах? Огнестрельное, да? — оживился Гастингс.
— Скажите ему, — заявил Шелест, — чтобы он выполнял свои обязанности. А для личных бесед я его не задерживаю.
Гастингс в сопровождении профорга и переводчика вышел.
Морской офицер, находясь в каюте, не спускал взгляда с фотографии капитана Полухина, стоявшей в кожаной рамке на столе Шелеста. Затем он встал, подошел к столу, наклонился над портретом. Потом взял портрет в руки и стал его пристально разглядывать.
— Поставьте обратно, на место! — по-английски сурово произнес Шелест. — Вы здесь не у себя дома!
— Вы говорите по-английски?
— Как и полагается капитану дальнего плавания!
— Но вы скрывали?
— Нет, но о чем мне говорить с вашим приятелем?
— Это не мой приятель!
— А чей?
— Мне кажется, вы поняли род его службы.
Шелест чувствовал себя скверно, плечо опухло и ныло, рука, висящая на перевязи, тяготила своей свинцовой болью, лицо было потно, бледно.
— Вам лучше прилечь, капитан, — сочувственно произнес офицер.
— Ваш приятель решит, что я симулянт.
— Я же вам сказал, он не мой приятель!
— Я не хотел вас обидеть!
— Как же! Не хотели! — резко оборвал Харди. — Впрочем, заслуженно. Он ведет себя вызывающе! И я должен был ему напомнить о правилах поведения на палубе иностранного корабля.
— Он действительно полагает, что мы нарушители?
— Ему хотелось, чтоб это было так.
— А вам?
— Ваше судно, а не наше оказало помощь терпящим бедствие в наших водах. Мужество и благородство вашего экипажа заслуживает восхищения.
— Это честно, по-флотски!
— Я моряк. Кстати, капитан, учтите, что судовладельцы, конечно, будут настаивать, что вы оказали только услугу, тогда премия окажется совсем незначительной. Но мое несомненное мнение — совершена акция спасения, тогда вам по закону полагается одна треть стоимости грузовоза, которую должна выплатить американская судовладельческая компания.
— Но судно шло под пуэрториканским флагом.
— Да, но судовладельцы не они. И вы лишили судовладельцев страховой премии и наносите им еще один убыток — выплату вам одной трети стоимости судна. Гастингса это чрезвычайно раздражает и не устраивает.
— А он тут при чем?
— Гастингс находится сейчас в особо затруднительном положении. От судовладельческой компании он получил официальное подтверждение, что грузовоз погиб. Поэтому выход в море спасателей был отменен по их требованию. Если Гастингс не найдет убедительных доказательств, что вы нарушители зоны, его ждут неприятности.
— С чьей стороны?
— Со стороны владельцев судна, естественно. А они весьма влиятельные люди.
— Но разве он у них служит?
— Нет, но косвенно — да.
— Так, — протяжно произнес Шелест, — и что будет дальше?
— Вы спрашиваете мое мнение?
— Да.
— В локатор я вел наблюдение за вашим траулером вместе с дежурными. У нас сложилось такое представление, что вы сами вот-вот запросите помощи. И была отдана команда спасательному судну, находящемуся в полной готовности. Но когда вы сменили курс, мы были крайне удивлены. Даже больше — поражены.
— А за грузовозом вы не вели наблюдение?
— Только до того момента, как после сигнала SOS мы получили их отказ от оказания им помощи, а затем уведомление судовладельцев о гибели их судна.
— Но почему они отказались?
— Сигналы SOS подал не радист грузовоза, а кок. Отказ, последовавший после сигнала, передал капитан судна.
— Но он только шкипер!
— Это безразлично. Он командовал судном и, очевидно, по особому соглашению с судовладельцами взял на себя такие обязательства.
— Но они незаконны!
— В некоторых случаях на старых, подлежащих слому посудинах к таким договоренностям прибегают.
— Так. Но если вы вели наблюдение за нашим траулером, вы же знали: мы в зоне не опускали трал.
— Опускать трал в такой шторм? Это же ребенку ясно — невозможно.
— И вы это сможете подтвердить?
— Каждый моряк знает — это фантастическое и даже нелепое предположение. Но вообще я по личной инициативе на вашем — судне; по службе — мог оставаться на берегу.
— Тогда зачем вы здесь?
— Меня заинтересовало название вашего траулера.
— У нас такой обычай — называть суда именами наших лучших людей.
— Хороший обычай! Надеюсь, капитан Полухин жив?
— Погиб.
— Когда?
— Это не имеет значения.
— И это фотография капитана Полухина на вашем столе?
— Да, его.
— Вы можете мне ее подарить?
— Зачем?
— Мне она нужна.
— Ну что ж, возьмите, — вздохнул Шелест. — Он погиб, прикрыв своим кораблем от торпеды канадский транспортник.
В каюту вошел Гастингс в сопровождении переводчика, лицо Гастингса было озабоченно, озлобленно, хмуро. Сел, помолчал, заявил:
— Капитан! Я требую, чтобы вы немедля сняли всех своих моряков с пуэрториканского грузовоза.
— Они еще не завершили свои спасательные работы.
— Я обязан проверить не только по документам состав вашего экипажа.
— Чем это вызвано?
— Бывает, что на судах оказываются люди сверх состава команды, люди, имеющие особые миссии.
— Может, он сочтет более для себя удобным подняться на палубу пуэрториканского судна и там проверить моих людей? — обратился Шелест к переводчику.
— Не хотите ли вы потопить меня вместе с грузовозом и вашими людьми?! — возмутился Гастингс.
Шелест пожал плечами.
— Вы допросили пуэрториканцев? — осведомился Харди.
— Они счастливы, что оказались под красным флагом, черт побери, — с бешенством произнес Гастингс, — и лопочут о неслыханном геройстве своих спасителей, которые переодели их в свою одежду и превратили свою кают-компанию в комфортабельную гостиницу. Представляете, какие они будут на берегу воздавать похвалы коммунистам?
— На два слова, Гастингс! — брезгливо поморщился Харди, поднялся и показал глазами на дверь.
Они вышли на палубу. Переводчик, опасливо озираясь на дверь, вполголоса произнес:
— Как русский человек не могу не выразить…
— Бывший русский, — сказал Шелест.
— Умолкаю! Но, капитан! Будьте благоразумны. Я бы вам советовал…
— Не надо, — попросил Шелест, — вы здесь не в качестве советника.
— И все-таки я должен вам сообщить весьма неприятное. В личном списке состава экипажа у вас числится Иван Полухин. Но его нет! Нет на корабле, нет на грузовозе, что подтверждают и члены экипажа. Он исчез! Господин Гастингс настаивает на надлежащем расследовании.
— Иван Полухин зачислен в состав нашего экипажа посмертно на все времена.
— О, тогда я доложу! — встрепенулся переводчик.
— Не надо, — сказал Шелест. — Не ставьте в глупое положение Гастингса, оно и так достаточно глупо.
— Тогда еще один момент.
— Нет, — сказал Шелест, — я настаиваю, чтобы вы выполняли только функции переводчика. И могу выслушать вас только как переводчика.
— Как вам угодно, капитан, но, очевидно, не я, а вы об этом будете сожалеть.
— Об исчезновении Ивана Полухина с борта нашего корабля — это ваша версия, господин переводчик, и даже для Гастингса неприемлема… — устало и равнодушно произнес Шелест.
Офицер вернулся в каюту вместе с Гастингсом. Лицо офицера было суровым, на нем сильно выступили бурые пятна: на щеке, на лбу, на подбородке. Губы до бледности сжаты. Гастингс искательно улыбался:
— Господин капитан, я имею честь вам объявить: с нашей стороны к вам больше претензий нет. — Гастингс оглянулся вопросительно на Харди и добавил: — Со своей стороны мистер Харди, — помедлил уныло, — и я, Гастингс, свидетельствуем вам свое глубокое уважение и… — снова оглянулся на Харди, — и восхищение мужеством вашего экипажа, проявленным при спасении пуэрториканского судна. — Снова оглянувшись на Харди, произнес иронически: — Как видите, я текстуально точен.
Харди кивнул, произнес повелительно, сквозь зубы:
— И последнее: мы приносим вам свои извинения.
— Но долг есть долг…
Харди прервал Гастингса и повелительно приказал:
— Мистер Гастингс хотел бы пожать вам руку.
— Но об этом мы не договаривались! — воскликнул Гастингс.
— Ничего! Вам это будет полезно, Гастингс.
— Но вам, Харди, это может повредить, — огрызнулся Гастингс.
— Не больше, чем вам, Гастингс.
Шелест вышел к штормтрапу проводить представителей береговой охраны, после того как все соответствующие бумаги были ими подписаны.
Харди стоял у штормтрапа, лицо его было нахмуренным, озабоченным. Он выжидал, пока моряки подхватили на руки Гастингса, высаживая его на катер береговой охраны. Повернувшись к Шелесту, Харди сказал:
— Я знал капитана Полухина, и вы, возможно, это поняли!
— Я только догадывался, — сказал Шелест.
— Но я не давал для этого поводов.
— Я был вместе с вами на шлюпке в Баренцевом море. Лицо ваше забыл. Но по пятнам после обморожения припомнил.
— Сразу?
— Да, почти.
— Почему не сказали?
— Я не хотел, чтобы такие воспоминания затрудняли вам исполнение вашей миссии.
— Из одной советской гордости?
— Нет, просто думал: кто испытал в годы войны флотское братство, тот будет верен морской чести. — И тут же участливо спросил: — Гастингс может подложить вам свинью?
— Может, но не сможет. Нас, ветеранов войны, осталось мало на службе. Но в торжественных случаях некоторые из нас носят советские ордена и медали, нет таких обстоятельств, при которых они бы их сняли.
Харди выпрямился, поднял ладонь к фуражке, громко и отчетливо произнес:
— Счастливого плавания, капитан Шелест!
И, не держась за поручни, сбежал по штормтрапу на палубу катера береговой охраны.
Прозвучали прощальные судовые гудки, и катер береговой охраны, качаясь на волнах, устремился к невидимой суше.
Спустя некоторое время подошедшее спасательное судно США приняло на свой борт пуэрториканцев и взяло на буксир стоящее теперь уже на прямом киле грузовое судно. Но это уже было не спасением аварийного судна, а только услугой, оплачиваемой значительно ниже.