Таня, та, прежняя, студенческая Таня, сидела напротив. Кажется, он только теперь до конца осознал это и с робостью взглянул на нее. Конечно, это была она. Все те же быстрые и немного насмешливые глаза, маленький рот и легонько вздернутый нос. Лепядухин заволновался, и боль, уже сегодняшняя боль, вдруг ударила его по сердцу, пронизала всего, и он прикрыл на мгновение глаза, справляясь с нею.
Помнит ли он о том случае? Что за вопрос, можно ли об этом спрашивать, если он всю жизнь и прожил-то этим только случаем!
Так теперь казалось Василию Васильевичу, так и — никак иначе. Иначе просто быть не могло, потому что он любил Таню, любил тайно и сильно, любил все пять лет, пока они учились вместе, и любил все остальные годы, когда они уже не были вместе.
А случай? Да что случай? Глупый был случай. Впрочем, как и все остальные. А ведь их было много, случаев, а настоящего так и не случилось. А почему не случилось? Да потому, что вечно вокруг нее были обожатели, более красивые, ловкие, умные, и вечным был ее взгляд: насмешливый, подзадоривающий и предостерегающий вроде бы.
Случаи… Но нет, тот был особенным. Все остальные он придумывал сам, а этот придумала она. Он хорошо помнит, как рано ушла она с шубинских именин, а потом вдруг раздался телефонный звонок и кто-то попросил его. Это была Таня. Она весело и беспечно спросила его, не сможет ли он уделить ей пять мунут, и он сразу же насупясь, ожидая подвоха и опасливо оглядываясь на товарищей, ответил ей: нет. Тогда она попросила к телефону Толика Рублева, и Толик тут же сбежал с именин, а он весь вечер мучился и проклинал себя. Вот и весь случай. Ничего особенного. В крайнем случае — для нее. Зачем же она спрашивает? Что ей этот случай? Или и теперь она хочет посмеяться? Зачем?
И ответил Лепядухин бодро, с неискренним смешком, как бы вспоминая детскую шалость и смотря на нее теперь уже с высоты своего возраста:
— Как же не помнить? Помню. Я было и растерялся в первую минуту, а потом спихнул трубку Толику, да и за стол побыстрее. Кстати, ты не знаешь, где он теперь и что?
— Нет, не знаю, — сухо ответила Таня и пристально посмотрела на Василия Васильевича.
Ей было неприятно и грустно, что он так дурашливо ответил на ее вопрос. Тем более что вопрос, сорвавшись случайно, был для нее далеко не случайным. Но в этом ответе она узнала прежнего Лепядухина, узнала его упрямство и задиристость, которые так забавно были в нем смешаны с застенчивостью и гордостью. Нет, ничто в этом мире не меняется. Все осталось прежним, за вычетом ничтожных деталей, ну, например, возраста, да его солидности, да ее ранних седин. Всю его жизнь она могла бы теперь угадать, потому что не раз прожила эту жизнь с ним вместе. Еще тогда, в студенчестве, милой и далекой поре. А ведь любила она его. Любила? Любила! Теперь в этом можно сознаться. Даже и ему можно сказать. А он-то что, любил ли? Навряд. Все больше дулся, не замечал. Вот и тогда не вышел. Ему с Лилькой было лучше, в турпоходы вместе ходили, в бассейн. Ходят теперь куда-нибудь вместе? А Лилька-то: «У нас только дружба, девочки, и больше ничего…» А все-таки если сказать ему? А может быть, он догадывался?.. И черепаха эта, и дуется точно так же…
— Дай мне сигарету, — вдруг попросила Таня.
— У меня «Шипка», без фильтра, — засуетился Василий Васильевич, — можно официантку попросить, у них…
— Да господи, какая разница! Давай что есть.
Она закурила и откинулась в кресле. Нога на ногу, легкий прищур глаз, локоть небрежно в сторону. Она умела так. И тут же, словно струйки дыма в форточку, потянулись к ней взгляды.
Василий Васильевич поморщился и отвернулся, чувствуя, как забилось у него сердце и давнишняя неприязнь к мужчинам, обращавшим на нее внимание, проснулась в нем. Особенно неприятно ему было, что таращились на Таню и два каких-то сопливых юнца. Он словно бы снова видел Таню молодой, насмешливой, и от этого становилось Лепядухину жутко как-то и радостно.
— А знаешь, Лепядухин, — ровно и спокойно сказала Таня, — ведь я тебя любила.
Он не сразу понял смысл ее слов, а просто по привычке, по давней привычке, недоверчиво и подозрительно глянул на нее. Потом он понял, что сказала она это всерьез, и неожиданно густо покраснел. Скрывая смущение и не зная, что сказать в ответ, Василий Васильевич торопливо разлил вино и залпом выпил. Вино вдруг показалось горьким и быстро ударило в голову.
— Может быть, не веришь? — усмехнулась Таня. — Спроси свою Лильку. Она знает.
Он ужаснулся, он вдруг почувствовал в этом какой-то дикий рок. Чтобы его жена, самый близкий ему человек, знала об этом? Не может быть! Она бы тогда еще все рассказала. А впрочем… Дальше он думать боялся. Дальше было просто страшно думать.
Нет, каково, она его любила! Значит, все было возможно. Все было возможно. Лепядухин чуть было не застонал. Боль, горькая и тоскливая боль, переполнила его. Некуда было деться от нее, нечем заменить. И тогда он, отчаянно и грубо, сказал ей:
— И я тебя любил, Таня.
Теперь уже она с изумлением посмотрела на него. Василий Васильевич сидел хмурый и растерянный, и вдруг показался он ей таким близким и дорогим, что захотелось протянуть руку, дотронуться до него, погладить по щеке. Но она сдержалась и только вздохнула легонько, думая о том, что и сегодня бы пошла за Лепядухиным. Пошла бездумно, безоглядно, ничего не вспоминая и не унося с собой. Но… но, но, но…
— Вот такие закрутасы, дорогой Лепядухин, — печально сказала она, — ничего у нас не вышло. Не вышло, — задумчиво протянула она, — а ведь могло бы. Кто виноват? Да оба и виноваты. Ты дулся, я дурачилась, так вот и продурачили свое… Впрочем, все к лучшему делается в этом мире, а, Лепядухин? — Глаза ее вдруг лукаво зажглись, и она небрежно тряхнула головой.
«Смеется, — обжегся мыслью Лепядухин, — опять смеется. Конечно, столько лет прошло, если что и было, то давно все вылетело. Что им, женщинам? Им это — раз плюнуть, два растереть. Другое дело у мужчин. Они постоянные. Что тут скрывать, от себя скрывать, любит он ее и теперь, может быть, еще сильнее любит. И на все бы теперь вот пошел, на все, да вот она…»
Лепядухин взглянул вдруг на часы, с трудом улыбнулся и опять неестественно бодрым голосом сказал:
— Да, Таня, была любовь, была, а теперь вот мне на поезд пора.
— А пешком бы дошел? — усмехнулась Таня.
— Куда? — не понял Василий Васильевич.
— Ну домой, к Лильке, разумеется.
— Зачем? — Лепядухин искренне удивился.
— Ладно, — Таня быстро поднялась, — пойдем, Лепядухин. Я шучу.
Они вышли на улицу и стали ловить такси. Мелькнул зеленый огонек, машина остановилась. Побежали оба. Лепядухин смешно размахивал сеткой и портфелем. Сели на заднее сиденье, совершенно случайно сели очень близко. Оба затихли, напряглись, усиленно разглядывая что-то каждый в своем окне. А что было разглядывать? Мелькали одинаковые дома с одинаковым бельем на балконах, пыльные, притомившиеся за лето деревья, полувытоптанные газоны, стеклянные будки постов ГАИ. Да они ничего этого и не замечали, грустя и вздыхая при каждом толчке, еще теснее соединяющем их.
В какое-то мгновение показалось Тане, что надо сейчас все сказать, все решить до конца, потому что следующей встречи может и не случиться. Она уже повернула голову к Лепядухину, уже открыла было рот, но Василий Васильевич вдруг взял из сетки черепаху и удивленно улыбнулся.
— Вот же, тварь, — задумчиво сказал он, — живет, и ничего ей не надо. Другие в одиночестве умирают, а этой хоть бы что.
— Да, — легким, незаметным движением Таня отодвинулась, — действительно, ничего ей не надо…
На перрон они вступили молчаливыми и отчужденными. Минуты тянулись тягостно для обоих. Лепядухин вдруг вспомнил, что ничего не знает о ней, и спросил:
— Ну, а как ты, Таня, чем занимаешься?
— Собой, — грустно улыбнулась женщина, — собой и сыном.
— Большой?
— Четырнадцать лет.
— А муж?
— Мужа у меня нет, Вася, не случилось как-то замуж выйти. Ты вот что, Вася, Лильке лучше не говори, что меня встретил, не надо…
— Да ты что, — было возмутился Лепядухин, — она же рада будет узнать, что…
Но Таня отвела глаза и тихо попросила:
— Не надо, Вася.
Дали первый звонок. Они ждали. Дали второй звонок, и Таня вдруг прикрыла глаза, отвернулась. Лепядухин растерянно смотрел на нее.
— Сыну-то, — вдруг заторопился Лепядухин, — сыну подарок от меня…
Он схватил черепаху и сунул в Танины руки и что-то хотел сказать, но ничего не сказал, болезненно поморщился и пошел в вагон.
Владимир МирневТоварный чек
Просыпаясь утром, Федора всегда думала о самом важном и мысленно перебирала предстоящие дела. Сегодня было воскресенье.
Соседи еще спали: в темном длинном коридоре заливался сверчок, серо просматривался проем окна. Тихая, теплая, оцепенев, повисла в комнате тишина.
Она постояла у окна, наблюдая, как тают продрогшие утренние сумерки, и стала одеваться, слушая шорох за дверью: заговорили соседи, прошлепал кто-то босиком по коридору.
Окно бледнело. Там, где должно вставать солнце, слегка порозовели низкие торопящиеся облака, и уже видно было: падает мелкий снег. Одетая, она стояла у окна. Наконец окна магазина засветились.
В коридоре ее, когда открывала дверь, окликнул сосед:
— Федора! — Он, заспанный, выглядывал из своей комнаты. — В магазин? С утром тебя.
— А куда мне еще?! — отвечала она, прикрывая дверь. — Тебе купить разве что?
— Ага, — сказал он. — Купи… С получки отдам.
Уже месяца два, как уехала его жена, а Федора покупала ему продукты. Он в день получки аккуратно рассчитывался.
В магазине, у касс, толпились покупатели. Она быстро справилась с покупками, вернулась домой, прибрала в комнате. Теперь можно было съездить в универмаг.
В метро она перебирала в памяти все, что должно понравиться внучку Толику в день рождения и что ему пригодится. В центре ее всегда приводило в изумление множество людей на улице в любое время дня и ночи. Над густой толпой в морозном воздухе порхал пар, пахло бензином, гарью бесконечно проезжающих машин, весело мелькали зеленые и голубые краски реклам.