Товарищ Потапов о чем-то разговаривал с мальчиком Федосовым, они встали на середину косогора и беседовали. Ничего не оставалось и их спутникам, они тоже остановились невдалеке и тоже стали беседовать.
— Его не узнаешь, в костюмишке, в плащике, с портфельчиком. А он везде явиться может. Бах! Я Потапов! Все лежат! — возбужденно шептал Варежкин.
Молодой человек с тоской чувствовал, что минута ушла и теперь уже не скажет он, а надо было, хотелось, тянуло сказать важное что-то! Минута ушла — и ни дерзости, ни государственной важности по предложению товарища Семипядкина…
Варежкин шепотом распевал:
— Директора «Луча» кто снял? Три тысячи рабочих. Приехал на собрание, послушал, что работяги говорят, проверил — бах! Все лежат. А Сухарева? Из Нижнеталдинского раймага? Шел мимо — видит очередь. Встал. Встал, стоит. Очередь волнуется, с задней двери, конечно, мешками прут. Скандал сделался. Сухарев выходит к народу. Чего орете? Все, конечно, заткнулись. Счас магазин закрою и никому не отпущу! Потом начала все же очередь двигаться. Товар кончился. Разошлись. А он стоит у прилавка, вроде очередь его дошла. Раз товару нету, ты мне директора позови, милая. Она говорит, чего в магазине скандалишь! Сухарев услышал, выходит. Он же грубый мужчина был, Тимофей-то Викентич. Это кто, говорит, здесь вылупился? У него же в районе Николаев был, судьба и выручка, охамел, конечно, с таким прикрытием. Да я, отвечает сам-то, здравствуй! А не припомнит Сухарев-то, с кем говорит. В окно глянул — машины нету, значит, человек с автобуса. Знать тебя, говорит, не знаю, выдь из магазина! А сам-то ему и говорит: зачем ты, Сухарев, с покупателями грубишь, товар налево пускаешь? Не на своем месте ты работаешь, вот что! Поздно Сухарев-то сообразил. Туда-сюда, что вы, говорит, рази можно в вашем положении в простой очереди стоять? Так вы все нарушаете. А сам ему говорит — грустно видеть мне, Сухарев, твой образ мышления. Вот что такое поведение-то настоящего авторитетного человека. Он все время с народом и в народе. Не видать, не слыхать, бах, все лежат!
— Вот это лишнее, — сказал Трубенских. — Как хочешь, а я считаю лишнее. Проверить — проверь. А так шататься нечего. У каждого свое положение — есть у тебя личная машина, ну и не ходи пешком, не мешай работать.
— Это почему же так? — возразил молодой человек, внутренне одобряя Потапова.
— А только нервировать людей! Разве виноват тот же Сухарев, если он его в лицо не признал? Откуда ему было знать? Ему положено знать районное начальство — он его знает! То-то и оно! Тем более нельзя относиться ко всем сразу, как к нему! Ведь работаешь-то не с единицами, а с народом! Нет, я другой стороны держусь! Жизнь прожил, слава аллаху!
С двенадцатичасовым опозданием к остановке под горой подъехал автобус, за рулем сидел, ожидая пассажиров, шофер — тот самый потусторонний дух, который ночью рассказывал историю Раисы Суетихиной, но его никто не узнал, да никто, собственно, и не думал о вчерашней истории. Не думал и молодой человек с университетским образованием, с ромбиком на пиджаке, мысли его были где-то очень далеко. Кстати, ромбика теперь не было видно, потому что молодой человек надел плащ — опять накрапывал мелкий, надоевший за три дня дождик.
Сергей ВысоцкийГостья
Когда почтальонша Катерина Ветрова постучала в дом Богунковых и подала Надежде Федоровне вместе с районной газетой телеграмму, старуха огорченно пробормотала:
— Ну вот, чуяло сердце, кака-нибудь неприятность будет!
— Да почему ж неприятность, тетя Надя? — засмеялась Катерина, но вид у нее был хитрющий.
— Хорошего-то откуда ждать?
Надежда Федоровна уже собралась было пойти с крыльца в дом, но почтальонша остановила ее.
— Теть Надь, вы телеграмму-то посмотрите…
— А тебе чего? — насторожилась Богункова. — Любопытство заело?
— Да нет, мне без интереса! — отвела глаза Катерина. — Только вам ее не прочитать…
— Еще чего! — рассердилась старуха. — Ты одна, что ль, грамотна? — Но телеграмму развернула и, отстранив ее на вытянутой руке подальше от глаз, собралась читать. Минуты две она стояла молча, беззвучно шевеля губами. Наконец сказала, обиженно поджав губы: — Без очков не разгляжу… Ты иди, иди, Катька, разноси свои газетки, я дома очки напялю, как-нибудь разберу.
— Ой, тетя Надечка, — улыбнулась Катерина, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. — Там ведь не по-русски написано, латынь. Из Италии телеграмма, из Неаполя. От вашей Веры.
Надежда Федоровна охнула, и строгое лицо ее сделалось сразу добрым, беззащитным. Только глаза оставались тревожными.
— Да не томи ты, Катька. Аль что плохое приключилось? — Старуха отступила назад, нащупала рукой лавочку и села, не спуская глаз с почтальонши. — Чуяла, ведь чуяла я: что-то будет. Вчерась так и глаз ночью не сомкнула… Ты сядь, сядь, Катерина.
— Да все хорошо, тетя Надечка. Чего вы волнуетесь? Едет к вам Вера с мужем и сыном… Итальянка ваша… — Надежда Федоровна слушала девушку, глядя на нее повлажневшими глазами, чуть приоткрыв рот, и все кивала, кивала головой. — Телеграмма-то пришла рано-рано, — продолжала свой рассказ почтальонша. — Международная. Буквы латинские, а слова русские. Это у нас теперь часто бывает. В прошлом месяце зайцевскому дяде Мише Барашкину из Венгрии прислали. Сын у него там работает. А на Дружную горку, на завод — так туда чуть не каждый месяц идут. Мы теперь привыкли…
— Да ты телеграмму-то прочти, — взмолилась Надежда Федоровна. — Когда едут-то?
— Ой, что же это я, дуреха! — с наигранной озабоченностью спохватилась Катерина и выхватила из рук Богунковой телеграмму. — Международная, — прочла она торжественно. — Ленинградская область, Гатчинский район, деревня Замостье, Богунковой Надежде Федоровне. Дорогая мамочка…
— Дорогая мамочка? — перебила старуха Катерину.
— Дорогая мамочка. Так и написано.
Богункова удовлетворенно кивнула.
— Буду дома мужем сыном пятнадцатого августа, — продолжала читать Катерина. — Целую Вера.
— Буду дома… — задумчиво повторила старуха и обвела глазами чуть покосившееся, старенькое крыльцо. Вздохнула. Спросила, кивнув на телеграмму: — Ничего там боле нет?
— Нет, тетя Надя. Я все прочитала.
Надежда Федоровна вдруг встрепенулась:
— Батюшки, пятнадцатого! А нонесть-то какое, Катерина? Четырнадцатое? Четырнадцатое ведь, девка! Верка-то с мужиком со своим едет, не одна, а мы тут лясы точим…
— Я побежала… — Почтальонша положила телеграмму на лавочку, рядом со старухой.
— Беги, дочка… — думая уже о чем-то своем, кивнула Богункова и поднялась со скамейки.
— А можно, я загляну, тетя Надя? Когда они приедут?
— Приходи, приходи.
Надежда Федоровна вдруг улыбнулась каким-то своим затаенным мыслям. И пока почтальонша шла через сад, старуха все стояла на крыльце и улыбалась, глядя куда-то вдаль. Глухо стукнула за Катериной калитка. Надежда Федоровна вздрогнула, взяла трясущейся рукой с лавочки телеграмму и пошла в дом.
Затворив за собой дверь, она некоторое время стояла посреди кухни, словно не знала, что же ей делать…
От волнения мысли разбегались, кружилась голова. Верка, ее дочь, с которой не виделись они с войны, едет с мужем и сыном! Сколько лет промелькнуло, сколько воды утекло… Думала: уж не судьба свидеться, свыклась, что потеряла Верку, только что числила в живых. Раз в три года пришлет письмо — и ладно. Слава богу, жива, значит. А какая она, ее младшенькая, Надежда Федоровна и думать перестала. На одно надеялась — на похороны-то приедет! И вот телеграмма…
«Да чего же я стою столбом? — вдруг спохватилась старуха. — Стыдоба». Она с тревогой огляделась. В кухне и правда было не прибрано. Накануне шинковала до ночи капусту, сняла половики, пол был затоптан, усыпан капустной крошкой, на столе горкой стояла немытая посуда.
— Ива-ан! Ива-ан! — позвала она зятя. Тот отсыпался после ночной смены.
Иван не отзывался. Надежда Федоровна пошла в спальню.
— Ванюшка, проснись!
— Чего там, мам, случилось? — не открывая глаз, сонным голосом спросил Иван.
— Верка завтра приезжает! — В голосе у Надежды Федоровны чувствовалось нетерпение. — С мужем и с сыном. Телеграмму вот Катерина принесла.
— Верка-итальянка? — Иван все еще не открывал глаз, но в голосе у него появилась заинтересованность.
— Да проснись ты, козел! В доме-то пусто. Грязь, ровно в хлеву, — рассердилась старуха.
Иван живо вскочил.
— Где телеграмма?
— Тут на иностранном, — протягивая зятю телеграмму, сказала Надежда Федоровна. — Да Катерина мне прочла.
— А в котором часу приезжает?
Старуха пожала плечами:
— Катерина не сказывала…
Иван засмеялся:
— Чудно написано: буквы иностранные, а слова наши, можно разобрать…
— А ты будто понимаешь?
— Чего тут понимать-то! Все как есть прочитал.
— Как там она мне пишет? — вдруг хитро прищурившись, спросила Надежда Федоровна.
— Богунковой Надежде Федоровне, — прочел Иван. — Чего тут разбирать. Все понятно.
— А дальше?
— Дорогая мамочка…
— Вот-вот… Кумекаешь, — удовлетворенно прошептала старуха. И тут же сказала строго: — Только неча рассиживаться. И в лавку бежать надо, и Настю со скотного вызвать. — Настя была старшей дочерью Надежды Федоровны, женой Ивана.
— На Сиверскую в магазин поеду и к Насте заверну, — сказал Иван. — Я счас живо мотоцикл выведу.
— Чего на Сиверскую, чего на Сиверскую? — подозрительно посмотрела старуха на зятя. — Сегодня же рыбный четверг. Купишь так кукиш.
Надежда Федоровна почему-то была уверена, что у Ивана на Сивирской живет зазноба. Уж больно любил он туда ездить.
— На Дружной горке и в обычный день ничего путного не купишь. А на Сиверской, в курортторге, всегда есть чем разжиться.
Старуха только рукой махнула. Делай, мол, что хочешь…
— А чего они, итальянцы, едят-то? — одеваясь, словно бы сам себе задал вопрос Иван. — Их ведь чем попало кормить не будешь. Картошкой, например. Или щами. Верка ваша и та небось от деревенской пищи отвыкла?