— Тэбе все равно стоять.
— Так я… — попробовал было возразить Матвей.
— А ты потэхоньку, — не дал ему закончить цыган. — Два рубля штука.
Отказываться дальше у Матвея не хватило духу. Неудобно как-то, человек тебе с дорогою душою — и товар подвез, и в дом пустил, и за стол усадил. Хотя, конечно, возиться с этими вениками Матвею совсем не с руки. Да уж ладно.
Матвей для верности пересчитал веники и отпустил цыгана. Тот особенно задерживаться не стал, похлопал Матвея по плечу, подмигнул и тут же исчез куда-то по своим цыганским делам.
Торговать вначале на две стороны Матвею действительно было не с руки. Но вскоре он приспособился и, продавая очередному покупателю лук, как бы в шутку предлагал:
— Может, и веничек?
— В нагрузкку, что ли? — улыбался покупатель.
— Ну, да, — отвечал Матвей. — Вроде как лотерейку.
Разговор, конечно, шутейный, но нет-нет кто-нибудь да и выбирал веничек, а то, глядишь, и два. Складывая деньги за них в отдельный карман, Матвей не переставал удивляться цыганской ловкости. Это надо же, больше тысячи барышу! И за что, спрашивается?! За какие-то паршивые веники! К обеду, правда, Матвей привык к этой мысли и уже так не волновался, хотя и было ему немного обидно, что вот цыган вчера, покупая чужие веники, сразу усмотрел выгоду, а он, Матвей, на своем кровном луке не добрал без малого сотню.
Так бы, наверное, потихоньку и торговал Матвей до самого вечера. Но, видно, какой-то особый, колготной выпал ему нынче день. Не успел Матвей съесть пару чебуреков и выпить стакан газированной воды из автомата, как вдруг предстал перед ним Санька, запыхавшийся и даже как будто немного вспотевший.
— Давай меняться?! — вихрем налетел он на Матвея.
— На что? — немного опешил тот.
— Ты продаешь мои платки, а я твой лук.
— Чего так? — стал допытываться Матвей.
— Чего, чего?! — кипятился Санька. — Привязался там один ко мне. Наверное, из обэхээса.
Матвей аж выматерился про себя. Ну что за напасть такая! То цыган со своими вениками, то Санька! И снова ведь не откажешься. Санька уж побольше цыгана для Матвея сделал. Хотя, может, и сделал только потому, что предвидел такой вот случай. Ох, и хитер же Санька!
— Ладно, — вздохнул Матвей. — Давай.
Санька вынул из чемоданчика два платка, подождал, пока Матвей спрячет их за пазухой, и стал давать наставления:
— По триста проси, не меньше.
— Да ты что, Санька?! — изумился Матвей. — Побойся бога!
— А я и боюсь, — немного успокоился Санька и по-цыгански подморгнул Матвею. — Почем венички-то?
— По два рубля, — плюнул себе под ноги Матвей и побежал искать барахолку.
Находилась она сразу за базаром, возле высокого крашеного забора. Матвей для начала прошелся вдоль рядов — поглядеть, что оно здесь да как. За всю свою жизнь ни разу не торговал он никакими тряпками, да еще так вот скрытно. И откуда он взялся, Санька, на его голову?!
Несмотря на будний день, народу на барахолке толкалось много. Торговали здесь чем ни попадя: поношенными костюмами бог знает какого размера и фасона, всевозможными кружевами, накидками, женскими сапогами и туфлями, военным обмундированием, какими-то допотопными фуражками и шляпами и еще всякой ерундой.
Становиться в ряд Матвей не стал. Потолкался между покупателей и все-таки шепнул одной, торговавшей у какой-то бабки кружева, насчет платка. Та сразу заинтересовалась, бросила бабку и отошла вместе с Матвеем в сторонку. Он достал платок, развернул его и назвал цену. Женщина подняла платок пальцами, поглядела с одной стороны, с другой, зачем-то прижала к щеке и, к удивлению Матвея, почти не торгуясь, объявила:
— Беру.
Не успел Матвей спрятать деньги, как его стали тормошить со всех сторон. Матвей вначале отнекивался, мол, ничего у него больше не имеется, но потом хорошенько огляделся и вынул второй платок. На него сразу накинулись, и дело чуть не дошло до ругани. Матвей прикрикнул на женщин и поступил по справедливости — отдал его востроносой пожилой старушке, уже державшей наготове деньги. Оно и правильно: ей в тепле надо ходить, а те помоложе, и так еще побегают. Старушка быстро спрятала платок и юркнула куда-то в толпу. Матвей хотел было тоже бежать к своему луку, но вдруг кто-то осторожно, но требовательно взял его за локоть:
— Пройдемте, гражданин.
— Куда? — оторопел Матвей.
— Там посмотрим, — ответил ему строгий мужчина в серой кроличьей шапке.
У Матвея аж мурашки пробежали по спине. Вот чертов Санька! Впутал-таки в историю!
— Да я… — попробовал было выкрутиться он.
— Ничего, ничего, — поторопил Матвея мужчина. — Пройдемте.
Матвей вздохнул, покорился и молча пошел рядом с мужчиной. Да и как тут разговоришься, когда держат тебя под локоть, будто арестанта какого.
В комнате, куда привел Матвея мужчина, за столом, обложенный бумагами, сидел милиционер. Он о чем-то беседовал с полной румяной женщиной — судя по красной повязке на рукаве, какой-то дежурной.
— Вот, — стал докладывать милиционеру Матвеев провожатый, — еще один с платками.
— Та-ак, — протянул тот. — Документы.
— Какие? — совсем растерялся Матвей.
— Известно какие. Паспорт.
— Нету.
— Как это нету?!
— Да не выдали нам еще, — залебезил Матвей, но дальше испытывать судьбу не стал, порылся в карманах и положил вначале на стол перед милиционером механизаторские права, а потом еще и газетку, где был пропечатан его портрет. Уже отъезжая, в самый последний момент он, будто чувствуя что, захватил ее с собою.
— Луком я торгую, — чуть-чуть посмелел Матвей. — А платки домашние, жена связала. Вот и в газетке написано — не спекулянт я, труженик.
— Ладно, ладно, — остановил его милиционер. — Разберемся.
Он полистал удостоверение, развернул газетку, вначале поглядел на портрет, потом на Матвея. А тот сидел не живой, не мертвый, каялся в душе, зарок давал. Господи, да если удастся сейчас выкрутиться, то никакой он больше торговлей заниматься не будет! Что заработает на тракторе, то и его. Дом Татьяне как-нибудь поставят и без этих луковых денег. Можно ведь в колхозе ссуду взять или, на худой конец, занять где-либо…
— Труженик, значит, — перебил Матвеево покаяние милицонер.
— Ну да, — еще сильнее прежнего заюлил тот. — Тракторист.
— Вот и трудитесь, а не по базарам шастайте! — посуровел милиционер. — Понятно?!
— Понятно. А как же, — торопливо согласился Матвей и с замершим сердцем стал дожидаться своей участи.
А милиционер не торопился. Еще раз пролистал удостоверение, изучил со всех сторон газетку, потом спросил у Матвеевого провожатого:
— Ну, что с ним делать?
— А кто его знает? — пожал плечами тот.
Матвей совсем поник, тяжело вздохнул и приготовился к самому худшему: к штрафу, а может быть, даже и к тюрьме.
Но милиционер неожиданно сжалился над ним:
— Идите! И чтоб последний раз мне!
Матвей что-то непонятное промычал в ответ, вроде как «спасибо», спрятал газетку и удостоверение и выскочил из комнаты.
Опамятовался, пришел немного в себя Матвей лишь возле рядов, где торговали апельсинами, хурмою и яблоками. Еще издалека заметил его Отар Шотович и закричал:
— Как дела, дарагой?!
— Как сажа бела, — ответил Матвей, с удивлением посмотрел на десяток веников, которые лежали на полке рядом с хурмою, и решил пожалеть Отара Шотовича. — Вот цыган, а?!
— Маладэц цыган, — неожиданно улыбнулся тот. — Вай, какой маладэц!
Матвей сконфуженно замолчал, вытер шапкою вспотевшее лицо и хотел было бежать дальше. Но Отар Шотович остановил его:
— Падажды, хароший. Падажды. — Он выбрал из аккуратно сложенной пирамиды хурму покрасивее и протянул Матвею. — Ешь, мой ласковый, кушяй!
Отказываться Матвей не решился. Он взял хурму, откусил немного и закивал головой — спасибо, мол, спасибо, хотя никакого особого вкуса в этой хурме не почувствовал. Вяжет рот — и вся забава. Кто ее только берет, да еще по семь рублей килограмм.
Матвей постоял возле Отара Шотовича еще минуту, а потом, выбрав момент, когда тот отвлекся с покупателем, побежал на нижний этаж к своему луку.
Саньку он разглядел еще со ступенек. Размахивая над головой вениками, тот орал на весь базар:
— Елочки-метелочки! Ручные пылесосы!
Матвей невольно залюбовался им и даже на мгновение забыл свое приключение. Ну, умеет, шельмец! Так умеет, что куда твое дело! Артистом бы Саньке быть — не меньше!
Матвей осторожно пробрался за прилавок и присел на ящик рядом с Санькой. Тот сразу перестал орать, насторожился:
— Ну, что, Калинович?
— А ничто, — надулся Матвей. — В милицию водили.
— Фью-и-ить! — соловьем залился Санька, но потом обнял Матвея за плечи. — Живой?
— Да живой, — огрызнулся Матвей.
Они обменялись деньгами. Матвей неожиданно с проклюнувшейся в нем завистью отдал Саньке шестьсот рублей, а тот ему — двадцать пять за лук да восемь за веники. Матвей рассовал деньги по карманам и, сердито отстранив Саньку, встал к весам. Тот не противился, молча отошел в сторону, но потом, как бы спохватившись, сообщил Матвею:
— Я тут набавил полтинничек. По три пятьдесят теперь.
У Матвея даже слов не нашлось. Вот проходимец Санька, так проходимец! Ему бы не артистом быть, а неизвестно кем, может, каким начальником по торговле!
Матвей подобрел к Саньке, как-то неопределенно покачал головой, но когда тот ушел, бойко размахивая чемоданчиком, сбавлять цену все-таки не стал. Раз берут по три пятьдесят — значит, по карману народу такая цена. Да оно и лучок, чего там скромничать, редкостный лучок, каждая головка с золотым отливом, крепкая, сочная…
О своем приключении с милицией Матвей решил никому, кроме Саньки, не рассказывать. Но вечером, когда у цыгана они снова выпили по рюмочке, он все-таки не выдержал и, посмеиваясь сам над собой, затеял на этот счет беседу. Все тоже посмеялись. Правда, незлобиво, по-товарищески, и одобрили Матвеево поведение.