— Ах, маладэц! — восхитился Отар Шотович. — Какой маладэц! — Он схватил Саньку в охапку и, проливая на стол коньяк, стал тискать и душить его в объятиях. — Сдэлаем, Саня! Клянусь матэрью, сдэлаем!
Санькин тост всем очень понравился, хотя цыган и Катя толком его не поняли. Матвей порадовался за Саньку, за надежного и верного товарища. Все-таки заткнул он за пояс Отара Шотовича вместе с его двухэтажным домом и тысячами-миллионами.
Высвободившись из объятий Отара Шотовича, Санька залихватски выпил, поставил рюмку и стал как-то затаенно поглядывать на Катю. Та же смотрела на него с интересом и вниманием. Матвей даже забоялся, как бы чего не вышло. С цыганом ведь шутки плохи. Но тот особого внимания на Катю и Саньку не обращал, торжественно сидел за столом и то покручивал угольно-черные усы, то играл золотым перстнем на пальце. Застолье потихоньку входило в разгар. Никто еще особенно не захмелел — то ли потому, что уж больно надежной и плотной была закуска, то ли потому, что из этого самого хрусталя действительно пилось легко, с весельем и вдохновением. Разговоры пока велись самые серьезные и решительные: о машинах, о водке и даже о международной политике.
Выпив очередную рюмку, Отар Шотович пробрался к стоявшей рядом с телевизором радиоле, пощелкал там какими-то выключателями, выбрал нужную пластинку и, когда раздались гулкие удары бубна, вдруг выкинул в правую сторону обе руки и пошел-закружился вокруг стола, припадая с носка на пятку:
— А-с-с-с-а-а! Ар-р-р-а-а!
Все сразу отодвинули в сторону рюмки-тарелки и стали подбадривать его, дружно хлопали в такт бубну в ладоши. Отар Шотович, польщенный таким вниманием, распалялся все сильнее и сильнее. Он вдруг подпрыгнул едва ли не выше стола, потом как-то беззвучно упал на коленки, повернулся и снова подпрыгнул, будто пытаясь достать пятками до затылка.
Не выдержав этакого задора и веселья, из-за стола решительно выбрался Санька. Он расстегнул ворот рубашки, зачем-то закатал рукава и нежданно-негаданно зачастил такую чечетку, что Матвей, глядя на него, готов был поверить, что Санька и впрямь когда-то ходил в моряках.
Потом, по-цыгански тряхнув плечами, в круг выскочила Катя. Она остановилась напротив Саньки и вначале тоже мелко-мелко застучала каблуками, а после подняла вверх руки и, извиваясь всем телом, стала то опускаться к самому полу, то тянуться куда-то к потолку, к люстре.
— Ар-р-р-а-а! А-c-c-c-a-a! — носился вокруг них Отар Шотович.
Терпеть все это дальше у Матвея тоже не хватило силы. Он чертом вылетел на середину комнаты, ударил себя по икрам, жалея, что на нем войлочные, непригодные для танцев тапки, а не хромовые скрипучие сапоги. Звук от этого получился не очень задорным, не таким, каким он получался у Матвея дома, когда ему случалось веселиться с мужиками на Первое мая или на Новый год. Тогда, помнится, он бывал звонким и чистым и улетал куда-то вверх, к самому потолку, а сейчас путался между ногами и никак не мог оторваться от пола, глухой и тяжелый… Матвей припал на корточки и прямо руками стал выбивать о пол всевозможные переплясы и коленца. Но и тут у него что-то не заладилось… Он то и дело мельтешил, сбивался с ритма. И что за ерунда такая! Дома, бывало, под какую-нибудь захудалую гармошку танцевал до упаду. А здесь радиола, бубны и барабаны, и вот на тебе — не идет… Спасаясь от этого наваждения, Матвей завладел Катей, провел ее вначале в одну сторону, потом в другую, крутанул вокруг себя, и вроде бы все стало потихоньку налаживаться…
Дрогнула душа и у цыгана. Заложив руки за спину, он первые мгновения, казалось, неподвижно стоял на месте, лишь изредка в такт музыке поводя то бровью, то острыми костистыми плечами. Но вот он прошелся по кругу, захлопал, защелкал руками и позвал жену:
— Ка-т-т-т-я!
Та тут же кинулась к цыгану, замерла перед ним, послушная и готовая сделать все, что он прикажет…
Радиолы давно уже не было слышно. Звенели, заливаясь, на столе рюмки, все щелкало, кружилось, мелькало перед глазами. Матвей опять попробовал танцевать по-своему, по-деревенски, ударяя себя по икрам, кидался играть на ложках. Но нужного звука по-прежнему не было. С досады Матвей хотел уже было затребовать у цыгана гармошку: давай — и все дела! Иначе что это за гулянка! Безделье одно, да и только! Но потом попритих, смирился: откуда тут у них может быть гармошка…
Сколько раз еще садились они за стол и вновь поднимались для танцев и плясок, сосчитать было трудно. Немного угомонились лишь в одиннадцатом часу: Maтвею, Саньке и Отару Шотовичу пора было собираться на поезд. Санька кинулся заказывать по телефону такси, но цыган остановил его:
— Зачэм обижаешь? — он схватил с вешалки уздечку, кожух и шапку и выскочил из квартиры.
Все тоже начали одеваться, путая полушубки и сапоги. Наконец кое-как с хохотом и толкотней выбрались на свежий морозный воздух.
Ждать цыгана пришлось недолго. Минут через десять он, оглушая улицу свистом и каким-то непонятным цыганским криком, подкатил на своей повозке к подъезду.
— Налетай-навались! — первым упал на нее Санька.
За ним, спотыкаясь, в обнимку и вперемешку полезли остальные.
По городу не ехали, а летели. Цыган, стоя на передке, что-то кричал на лошадь, на редких прохожих. Санька жался к Кате, а Матвей и Отар Шотович пробовали спеть «Сулико». Один раз их хотела было остановить милиция, но цыган ударил кобылу кнутом и понесся дальше, лишь помахав милиционеру шапкой.
В вагоне, уже перед самым отходом поезда, они выпили «посошок», захваченный заботливым Санькой, и расцеловались.
Поезд потихоньку начинал набирать скорость. Матвей разобрал постель, заткнул под подушку аккуратно завязанные в носовой платок заветные четыре тысячи, лег на них, — и так хорошо, так весело стало у него на душе, что ни в сказке сказать, ни пером описать….
А среди ночи Матвею приснилось, будто он уже дома. В гости к нему пришли мужики, сидят за столом, расспрашивают о Севере, какие, мол, там люди, какие дела. Матвей рассказывает, а рядом Танька, веселая такая, счастливая. Да и как ей не веселиться, не радоваться: денег теперь и на свадьбу, и на дом хватит. Хочешь — сам строй, хочешь — готовый покупай. У того же Коли Досика, например. Свадьбу они сыграют на все село. Пригласят оркестр, наймут Саньку с машиной. Пусть все видят, что Матвей для дочери ничего не жалеет.
Он обнимает Таньку и, посмеиваясь, похохатывая, начинает рассказывать про Отара Шотовича, про цыгана и даже про того неудачника с вениками.
Мужики слушают, молча курят.
Матвею становится так хорошо, так спокойно, что он не выдерживает и признается, как вначале дал было маху и торговал по полтора рубля, а потом исправился и потихоньку набавлял, пока не дошел до четырех. А можно было брать и подороже. Люди там денежные. Да и деваться им некуда. На весь базар луку — шаром покати, у одного только Матвея…
— Вот тебе и лучок, — качают головами мужики. — На тракторе столько не заработаешь.
— Куда там! — соглашается Матвей. — И сам не пойму, рубль у них, что ли, длиннее…
— А что тут понимать, — усмехаются мужики. — Давай лимоны теперь выращивай!
Матвей вынимает деньги и, гордясь собою, отдает их Таньке. А она смотрит на него как-то странно, плачет и от денег отказывается, мол, не надо мне ничего: ни дома, ни свадьбы…
Матвей и Евдокия пробуют ее утешить, а она плачет все сильней и сильней. Матвей даже не помнит, чтоб Танька когда-нибудь так плакала.
— Раз такое дело, — поднимаются мужики, — мы пойдем.
— Да что вы! — останавливает их Матвей. — Посидели бы еще, поговорили.
— Нет, пойдем, — не соглашаются мужики. — Наговорились уже, наслушались, — и спешат из дома, не прощаясь…
От этого Танькиного крика и плача Матвей и проснулся. Что-то внутри него вдруг сжалось, заболело, он по-рыбьи начал хватать широко открытым ртом воздух, но боль не отступала, и Матвею почудилось, что еще немного, и все, тут ему — конец, никогда не увидит он больше ни Таньку, ни Евдокию, никогда не сядет больше на трактор.
Матвей кое-как выбрался из купе, открыл в тамбуре дверь и, подставив голову морозному, ледяному ветру, долго стоял там, проклиная все на свете: и себя, и Саньку, и развеселую эту торговлю…
Георгий СеменовФригийские васильки
Посвящается Е. С.
Он проснулся по обыкновению очень рано и, как всегда, с ясной головой, с ощущением праздности, с чувством пронзительного наслаждения, какое накатывало на него, если он просыпался в загородном доме матери.
Но, не успев еще открыть глаза, тут же все мгновенно вспомнил, вмиг ужаснулся, и в его отяжелевшей вдруг и пульсирующей голове вновь раздался тревожный грохот ресторанного оркестра, бранные крики, которыми он старался перекрыть адские ритмы взбесившегося барабана, увидел опять растянутые в смехе пьяные рожи и в какой-то предсмертной тоске, навалившейся на него, увидел и себя среди них, тоже пьяного и тоже отвратительного, хвастливого, каким уже давно не помнил себя. Со стыдом увидел всезнающую ухмылку послушной официантки, бесшумно открывающей шампанское, которое не стреляло, а словно бы только вспыхивало внутренним огнем, и тут же гасло в легком туманчике испарений, и пенилось, пенилось, дурманя голову.
Загул этот случился в ресторане гостиницы «Киевская»… Почему именно там? Ах, да, его пригласил туда старый приятель, остановившийся в этой гостинице, добрый Сережка… Боже мой! Светловидов Сережа…
Нить постепенно распутывалась, и он, цепенея от ужаса, наконец-то вспомнил главное и, еще не представляя размеров того несчастья, какое приключилось с ним вчера, с утробным стоном понял вдруг, что рядом с ним в постели лежит юное существо, лежит спящая женщина, которую он вчера — о ужас! — уговорил выйти за себя замуж.
То, что он ощущал в эти минуты, легче всего, наверное, сравнить с кошмарным сном, но лучше, конечно, ни с чем не сравнивать, потому что ничто не могло бы так напугать обомлевшего от страха, распластанного на брачной плахе, щепетильного и мнительного человека, каким был старший научный сотрудник лаборатории Борис Иванович Красков.