— И после этих слов ты решил, что пора выметаться?
— Да не выметаться, а уползать! Но скажи, какая сука!
— А ты хочешь, чтоб она призналась, что сама того хотела?
— Договориться до того, что я на нее нападал!
— Значит, вчера ты пошел на работу, как обычно?
— Да.
— И никакого шума не было?
— Ни шороха. А я, между прочим, ждал.
Заявит в полицию, поворачивать назад трудно. Если дорогуша Ронни и его жена захотят тебе отомстить, ты у них запоешь громким голосом. Общество верит женщине, даже если у нее далеко не безупречная репутация. Вот, например, предположим, ты едешь в купейном вагоне, ну сидишь, думаешь о своем. Напротив женщина, которую ты раньше в глаза не видывал. Она вдруг приводит в беспорядок свою одежду, а на остановке заявляет, что ты к ней приставал. По — твоему, оправдаешься? Нет, выиграть такое дело невозможно.
Гарри молчал. Он приехал рассказать брату о случившемся (Уилф был польщен) и от собственного рассказа сам немного даже утешился. Но теперь был напуган даже больше, чем когда только пришел. Уилф не хотел его пугать, но не уходить же от правды.
Гарри прочистил горло.
— А сколько дать могут?
Уилф решил немного спустить на тормозах: паниковать тоже нет смысла.
— В твоем случае немного. Месяца три, а может, просто отпустят на поруки. Большие сроки дают за настоящие преступления. — Он не добавил, что было у него одно неприятное подозрение: Ронни, если уж нападет желание мстить, и если Джун будет его подогревать, может еще выдвинуть обвинение в попытке изнасилования. — Тебе это не грозит.
— Мне б твою уверенность!
— А ты забыл, друг, что у тебя есть козырной туз — о котором ни Ронни, ни Джун понятия не имеют?
— Какой еще туз?
— А фотография Джун в трусиках? Только не вздумай мне сказать, что ты ее угробил.
— Да нет, зачем же, она на своем месте, дома.
— Вот и слава богу.
— Только не пойму, какой в ней смысл.
— Тебе будет гораздо легче защищаться: не то чтоб какая‑нибудь приличная женщина. Послушай, да если Джун испугается, что Ронни может как‑то узнать о фотографии, она уж постарается отговорить его подавать заявление. Или Ронни — увидал бы снимок, так засомневался бы. К тому же всегда есть опасность огласки. Если не останется иного выхода, этот снимок станет доказательством того, что миссис Бетли — не совсем такая женщина, за какую себя выдает.
— Ты что, пустишь фото по рукам?
— Если попробуют тебя засадить, я напечатаю этих снимков больше, чем конфетти на свадьбе, и засыплю ими весь Бронхилл.
Гарри с удивлением смотрел на Уилфа.
— Да, тебе только дай сдвинуться, уж и не остановишь.
Уилф пошел к кровати, где лежали сложенные одеяла.
— Конечно, в креслах спать не столь удобно, как в постельке, но ничего, переживешь.
— Переживу, конечно, — Гарри потер глаза, зевнул. — Мне сейчас все равно, хоть на бельевой веревке, лишь бы спать.
Он встал, начал снимать галстук.
— Завтра Поппи скажет, где тут можно ненадолго остановиться, если такое понадобится. Сперва я съезжу к нашим. Вернусь, тогда решим.
— Ты завтра поедешь?
— Прямо с утра. Надо ж, во — первых, сказать матери, где ты, и потом повидать супругов Бетли. Узнай я вчера, сегодня бы съездил. Будем надеяться, что мы не опоздали.
Он отправился сразу после завтрака. Попросил Поппи позвонить в контору, что вынужден по личным обстоятельствам взять отгул. Добрался только к середине дня. Прямой автобусной линии не было, пришлось сделать несколько пересадок и каждый раз подолгу ждать: расписание явно не рассчитано на его маршрут. Он даже удивился, как это Гарри накануне вообще до него добрался.
Показался поселок. Вот здесь прошло его детство, его и сотен таких, как он. Впереди — поселок, за спиной — шахты. Он шел по утоптанной шахтерской тропе и, казалось, слышал тяжелую поступь людей, которые в сапогах, а то и башмаках на деревянной подошве прошли здесь. У него могла быть точно такая жизнь. Но он отказался от этой судьбы. Серьезность предстоящей миссии не могла приглушить радостного настроения: здесь, на этой шахтерской тропе, он понял, кем будет. Затем мысли его обратились на цель поездки. Что сказать матери?
Телеграмму по телефону он дал еще вчера вечером, перед сном, чтоб доставили с самого утра. Обычная для телеграмм краткость тут очень пригодилась — можно было сообщить минимум: «Гарри ночует у меня. Приедет завтра днем». Он понимал, что мать ждет Гарри, а не его, но уже придумал на этот счет подходящую историю. Конечно, не хотелось посылать телеграмму — для матери всякая телеграмма редкость и заведомо означает одно: дурные вести. Но иначе с ней никак не свяжешься, а представить себе то мучительное беспокойство, которое испытает она, обнаружив утром пустую кровать! Тогда ей придется идти в полицию, а контакты с полицией им сейчас нужны меньше всего. Если, конечно, полиция еще не пыталась найти Гарри.
Вдали показалась прямоугольная башня норманнской церкви; окруженный деревьями прекрасный памятник феодальных времен стоял несколько в стороне от поселка. Уилф прошел мимо серых домов, в которых жило по три — четыре семьи, потом миновал старинную усадьбу (раньше считалось, что здесь проходит граница поселка), школу. Из открытых окон доносились голоса, школьники читали хором какое‑то стихотворение, конечно, знакомое, но название никак не вспоминалось.
Уилф обогнул угол; здесь, перед магазинчиком, где продают на вынос рыбу и жареный картофель, стояла небольшая очередь, человека три — четыре. Это был даже не магазин, а так, помещение с плитой для жарки и навесом. Под окном стояли бутылки из‑под лимонада и сока, росли лопухи и одуванчики. Верхнюю часть окна, сколько Уилф себя помнил, занимала афиша местного кинотеатра и еще плакат какой‑то религиозной общины. Хозяину магазинчика, Коллинсону, уже верных семьдесят, разрабатывает он свою золотую жилу вот уже сорок лет, и непохоже, чтоб ослабил хватку. Поговаривают, он большой скупердяй и порции стали поменьше, но качество по — прежнему отличное.
Уилф прошел мимо лавки, потом остановился, оглянулся назад. Мать обычно готовит обед к тому времени, как брат и отец возвращаются после смены, но он все‑таки колебался: не купить ли рыбы? Тут из магазинчика вышла девушка.
— Здравствуй, Глайнис, — сказал Уилф.
— Ой, здравствуй. А что ты здесь делаешь?
— Да вот стою и думаю: эх, если б у меня сейчас были в кармане все деньги, которые я истратил на Коллинсона!
В руках у нее кулек — судя по размерам, порция на одного.
— А мне казалось, ты обедаешь в Калдерфорде.
— Я ушла из магазина, — ответила она. — Ты не слыхал, наверное, но мама очень больна, вот уже месяц. Опухоль на почках. Положили в больницу, сделали операцию, а теперь говорят: больше ничем помочь не можем. — Лицо Глайнис было усталым и озабоченным. — Она уже не встает и все худеет, худеет. Ты б ее сейчас не узнал. А когда ее привезли домой, я ушла с работы, чтоб ухаживать.
Уилф пробормотал что‑то вроде «я понимаю», но она заставила себя улыбнуться.
— Ты все‑таки приехал не для того, чтоб выслушивать чужие жалобы. Давно вернулся?
— Да только что. Первую тебя встретил.
— Ну а как вообще дела? Устроился неплохо?
— Вполне. Комната удобная, и хозяйка за мной следит.
— А что сочиняешь? Тебя с тех пор кто‑нибудь похвалил?
— Нет пока. Сейчас пишу роман. А это долгое дело.
— Понимаю. А тебе нравится?
— Иногда нравится, иногда нет, — усмехнулся он.
— Но все‑таки в глубине души ты ж чувствуешь, получается или нет.
— Ладно, Глайнис. Получается.
— Ты обязательно станешь знаменитостью. И очень скоро.
— Ну естественно, прямо на будущей неделе.
Они стояли на углу. Глайнис прижимала к груди пакетик с рыбой, и тут он увидел, как в маленьких бриллиантах у нее на кольце блеснул солнечный луч.
— Ай — ай — ай, хотела уйти и ничего мне не сказать?
Глайнис слегка покраснела от удовольствия и бросила быстрый взгляд на руку.
— Послушай, когда это произошло? Я его знаю?
— Да нет, не знаешь. Он плотник, из Калдерфорда. Его фирма выполняла заказ в нашем магазине, так мы с ним познакомились. А помолвка была неделю назад.
— А ты рада?
В глазах ее снова мелькнула грусть, и он почувствовал неуместность своего вопроса.
— Да разве можно радоваться, когда мама в таком состоянии?
— Прости. Я сказал глупость.
— Ничего, не извиняйся. Конечно, я счастлива. Он такой хороший. И во всем меня понимает. Ему сейчас тоже не очень‑то весело, я почти не выхожу, а он приезжает вечером на мотоцикле и сидит со мной.
— Вот видишь, Глайнис, мы с тобой были правы. Все у тебя устроилось, — спокойно сказал он.
Она слегка покраснела и опустила глаза.
Похоже, нашла то, что ей нужно. Приличного, непьющего, наверное, не очень‑то темпераментного парня, который будет о ней заботиться, а она родит ему детей, и будет из нее добрая и уступчивая мать.
— А как отец? Ему, думаю, тоже нелегко?
— Да знаешь, придет с работы, ходит по дому, ничего не говорит и ничего не делает. — Глайнис пощупала пакет. — Я побегу, а то остынет.
— Передай отцу привет. Всего тебе хорошего, Глайнис.
— Хорошо, что мы с тобой увиделись. Желаю удачи с книгой.
Он поглядел ей вслед и пошел своей дорогой.
Дом сиял как вычищенная сковорода, внутри стояла тишина, в камине жарко горел огонь. Уилф спросил: «Есть кто?» Над головой в спальне послышались шаги, потом донесся голос матери: «Кто там? Гарри, это ты?» Он стоял у камина, засунув руки в карманы, и ждал ее.
— А, вот кто приехал.
Мать никак не выразила радости от встречи. Но поскольку в их доме было не принято выражать какие бы то ни было чувства, помимо раздражения или недовольства, он не обратил на это никакого внимания. Знал, что мать рада его приезду, хотя, может, и обижена, что он так долго не появлялся.
— Значит, не совсем забыл дорогу.