— И какие это концепции вы критикуете?
— Ваши концепции о чести, истине, правосудии, мужестве, верности, любви, боге и даже о справедливости и несправедливости.
— Их смысл известен всем.
— Нет, мистер Лейзенби. Совсем нет. Вы в них усматриваете некий смысл, но нельзя же автоматически выводить, что их равнозначно воспринимают все остальные. Это не абсолютные истины, они утратили свою однозначность.
— Тем хуже! Как я и говорил, нынешний мир не ведает норм!
— Когда люди не принимают ваших норм, — жарко заспорила Юнис, — это не означает, что для них не существует вообще никаких ценностей.
— Стоит оглянуться вокруг — и ответ напрашивается сам собой, — парировал Лейзенби.
Тут наконец втянулся и Джек.
— Приятель, не мы создали этот мир!
— Прошу прощения, — Лейзенби язвительно хохотнул, — на себя ответственности не принимаю!
— Империю построили вы, — нажимал Джек, — а от ответственности за последствия стараетесь увильнуть?
— Но не я разбазарил империю!
— Где там! Конечно! Уж вы‑то сражались за нее до последней капли крови — не своей.
— Помнится, доводилось мне и собственную проливать. Ради того, чтобы в мире жилось безопаснее вам подобным, — деревянно выговорил Лейзенби.
— Не стоит воспринимать каждое слово так уж лично, — заметила Юнис.
— Неужто? Стало быть, я безнадежно старомоден, потому что по — прежнему воспринимаю оскорбления лично. — Лейзенби допил пиво и стал копошиться с пуговицами на плаще реглане.
— Извините, мистер Лейзенби, я не собирался так поворачивать разговор, но отчасти виноваты и вы сами, взявшись критиковать поэму Юнис, даже не прочитав ее. — Мне хотелось его успокоить.
— И читать незачем. Не хочу и не собираюсь.
— Вас никто и не просит, будьте спокойны! — вспыхнула Юнис.
— Что ж… — Лейзенби встал. — Оставляю вас вести гм… литературные беседы. — Он коротко кивнул мне. Доброй ночи.
— Старый олух, — ругнулся Джек, когда Лейзенби вскинув голову, зашагал к выходу.
— Нет, — возразил я, — на свой лад Лейзенби образец добропорядочности, честный гражданин. Монолит. Но чтоб из него получился писатель, его требуется разобрать на детали и смонтировать заново. А кто я такой, чтоб на такое отважиться? Даже если, предположим, он дозволит? — Я взглянул на часы. — Боже! А время‑то бежит!
— Притащу еще по кружечке, — поднялся Джек.
— Нет, Джек, мне половинку. Пора сматывать удочки.
— Слушайте, а Бонни Тейлор, футболист, вам случайно не брат? — осведомилась Юнис, когда Джек отошел к стойке.
— Угадали.
— Мне это вдруг сегодня подумалось, когда вы стали проводить аналогию между футболистами и писателями.
— Бонни — великий футболист. Всем ясно, что он великий, и ему воздается. С писателями все по — другому, вот что я хотел сказать.
— Но слава что‑то не идет ему впрок? Верно?
— Верно.
— Извините, что влезаю не в свои дела.
— Грехи Бонни общеизвестны.
— Вот чью жизнь соблазнительно взять сюжетом.
— Да об него и так уж все перья обломали.
— Но по верхам. Копнуть бы поглубже. Написать бы подробную биографию. Или даже настоящий роман.
— Хм… Наверное, потребуется таланту не меньше, чем у него, чтобы получилось.
Подоспел Джек с пивом.
— Слушайте, Джек, я через минуту испаряюсь. Но все‑таки про ваш сценарий.
— Да?
Я извлек из папки лохматую пачку машинописных листков.
— Мне показалось, он обладает определенными достоинствами. И немалыми. Но прежде всего, мне представляется, хотя драматургия не совсем моя сфера, надо уточнить жанр. Вам самому до конца не ясно — то ли это пьеса для театра, то ли радиопьеса. А может, телесценарий. У вас присутствуют элементы всех трех жанров. Но нет последовательности. Я бы на вашем месте покопался в литературе о специфике каждого из них, о различиях в технике письма. Вот диалоги ваши, столкновения характеров выписаны выпукло, забористо. Правда, крепких слов можно б поубавить. Не истончится ваш груботканый реализм, — я улыбнулся парню.
— Но поймите, именно такова речь рабочих. Не знаю, вам доводилось ли работать когда на заводе или на стройке, но заверяю вас — там разговаривают именно так.
— Пусть, ладно. Но это и есть камень преткновения при показе скудости речи. Надо передать ее так, чтобы не ошарашивать зрителей, с одной стороны, и не наскучить им до отупения — с другой. Мое мнение: вам полезно послушать чтение вашего сценария со стороны.
— А как же это устроить?
— Подобрать народ, распределить роли, и пусть почитают. Можно и на наших курсах подыскать подходящих. Я тоже, если хотите, послушаю. Но читку нужно провести отдельно, не на занятии. К чему вам слушатели вроде Лейзенби или миссис Бразертон? Очень уж они охочи критиковать да корежить стиль других. Юнис вот, может, поучаствует и остальных подобрать не откажется.
— Разреши, потянулась Юнис к сценарию.
— Конечно, конечно.
Девушка пролистала начальные страницы.
— Можно, домой возьму? Тогда в следующий раз исполнителей назову.
— Хорошо, идет.
Я прикончил кружку.
— Ладно, ребятки, мне пора.
— Вы через центр поедете? — спросила Юнис.
— Ага.
— Не подбросите? А от центра я на автобусе доберусь.
— Договорились.
Джекова кружка пива стояла едва початая.
— А мне незачем спешить, — заявил он. — Так что до свидания.
Езды до города всего минут пять. В тесной «мини» опять повеяло духами. Я поймал себя на том, что караулю блики уличных фонарей на стальном сверкании коленок Юнис. Вдруг ее поэма, подумалось мне, не плод несбывшихся вожделений? Может, у нее есть любовник?
— А знаете, — сказала тут Юнис, — я б не прочь познакомиться с вашим братом.
— Да?
— По — моему, женщина тоньше воспримет душу человека, чем мужчина.
— Что‑то не заметил, чтоб какой‑либо женщине удалось пробиться к его душе.
— Да я ж не про тех ограниченных смазливых шлюх, каких он выбирает себе в подружки.
— А вы убеждены, что интерес к Бонни у вас чисто творческий?
— То есть?
— Бонни знаменитость. И красавец.
— Вряд ли я в его вкусе.
— А в футболе‑то хоть разбираетесь?
— Очень даже. Заядлая болельщица.
Я притормозил на красный свет. Сеяла изморось, потеплело. Но городок стоял черный, ушедший в себя. Зима явно затягивалась, во мне заныла тоска по весне.
— Он редко навещает нас, — сказал я.
— А я слышала, как раз приехал.
— Интересно, от кого же?
— У меня приятель служит в «Газетт».
— Да, — сознался я немножко спустя, — он здесь. Но никуда не выходит. И сколько у нас пробудет — не знаю.
Юнис не откликнулась. Мы доехали. Я спросил, где ее высадить.
— У остановки, пожалуйста. Мне тут на автобусе совсем рядышком.
— А живете вы одна или с семьей?
— Одна. У меня квартира в муниципальном доме.
Я не мог припомнить, где она работает. Но к чему спрашивать?
— Вот и приехали.
— Большое спасибо. И отдельно — спасибо за то, что поддержали поэму.
— Не понравилась, не стал бы.
— Вы очень добрый. Новые силы в меня влили. Очень вам благодарна, — повернувшись, она взглянула на меня. Вроде бы чуть приблизила лицо? На секунду, как ни странно, примнилось, что Юнис намерена поцеловать меня в щеку. Но тут же одним взмахом обобрала пальто и вышла.
— До свидания.
— До скорого, Юнис.
На остановке чернел автобус. Я смотрел, как она мелко бежит к нему, чудно выбрасывая ноги в стороны — обычная для многих женщин манера. Уже отъехав, я заметил, что прихватила‑то Юнис сценарий Джека, а ее поэма осталась на сиденье.
Бонни сидел в гостиной один, смотрел фильм по телевизору.
— Эйлина что, уже легла?
— Ага. Ты не очень‑то поспешал, так она приняла ванну да легла пораньше. Где застрял? В кабаке?
— Задержался со слушателями.
Я сел рядом с ним на диване. Фильм шел смутно знакомый: Роберт Мичем схлестнулся с обаятельно улыбающимся Керком Дугласом в огромном роскошном зале с пылающим камином.
— Дуглас — гангстер, — пояснил Бонни. — Мичем пытается порвать с рэкетом, но он уже меченый. Ему за всех отдуваться.
— Пил чего?
— Не. Неохота.
— Ну а глоточек на сон грядущий?
— Сам будешь, так давай.
Я извлек бутылочку «Беллза» из серванта и налил два двойных.
— Одна из моих говорит, что не прочь познакомиться с тобой.
— Кто, не усек?
— Слушательница с курсов. Юнис Кэдби.
— Не прочь? Ишь, разлетелась!
— Знакомый из «Газетт» шепнул ей, что ты в городе. Она говорит: кому‑то следует описать твою натуру во всей сложности. Говорит, что женщина, по ее мнению, сумеет сделать это куда тоньше, чем мужчина.
— Во хохмачка.
— А про твоих подружек выразилась — «пустые смазливые шлюхи». А, нет — «ограниченные смазливые шлюхи». Вот так…
В нем проклюнулось любопытство.
— Так — с. А стоит она чего, как писатель‑то?
Подтянув папку, я вытащил поэму.
— На, суди сам. Последний ее опус.
Приняв листки, он скоренько проглядел и, дойдя до конца, изумленный, испустил легкий насмешливый возглас: «Господи боже!» Поерзал на диване, улыбаясь, примащиваясь поудобнее, и, взявшись за стихи сызнова, вчитался внимательнее,
— Ну и ну! Ничего себе стишата кропают они у тебя на семинаре! — он уже не улыбался — ухмылялся во всю ширь.
— Спешу тебя уверить — не все. У нас есть и скорбящие по империи, и любители размазывать сантименты.
— Но, знаешь, ничего, — обронил Бонни, листая поэму снова, — вовсе даже неплохо.
— Я и сам того же мнения.
— Так какая она — Юнис эта?
— Спроси ты меня раньше, я б ответил — некрасивая, в меру неряшливая девица, у которой воображение через край хлещет. Но сегодня она появилась в шелковых чулках, подкрашенная, вылив на себя не иначе как полфлакона духов. Ножки хороши. Разительная метаморфоза!
— Задела она тебя, малышок. — Бонни опять ухмыльнулся. — Ладно уж, признайся, ноги и стихи — все вместе взвинтило тебя.