— Откуда ты знаешь?
— При вскрытии обнаружилось. Вчера двое заявлялись, все старались выудить, связано ли как‑то это обстоятельство с аварией.
— Беременность‑то тут при чем?
— Ни при чем. Но значит, она была еще больше взвинчена, чем мне показалось. Ни при чем, ишь ты! Но когда девушку гложет такое, а парня не дозовешься, то реакция за рулем нарушается.
— Отцепись ты! Я знал, что ль!
— Конечно! Где уж там! Ирландка, видите ли! Неохота вязнуть в дребедени всякой. Однако случая переспать с ней ты не упустил.
— Слушай, Гордон, она была, конечно, католичкой. Но отнюдь не монашенкой. У нее водились и другие.
— Но ее заклинило на тебе. Намертво. Ей‑то было известно, от кого у нее ребенок. И знаешь, я не сомневаюсь, не стала бы девочка виснуть на тебе, если б поняла после вашего объяснения, что все без толку. И про ребенка б словечком не обмолвилась. Фрэнсис стоила куда дороже, чем тебе сдается. Чем тебе хочется признавать.
Сбросив простыню, он рывком сел на краю постели, таращась на меня.
— Слушай, отвали, а? Еще твоих поучений не хватало! Завелся‑то небось только оттого, что девчонка тебе самому глянулась. Мне жалко ее. Усек? Нет? Жалко. И еще больше теперь, когда я узнал, что она была беременная. Но я не пойму, я что, машину мог удержать на краю обрыва? Нет? Ну так заткнись!
Без стука распахнулась дверь. Вошла мать.
— Чего это вы тут развоевались?
— Да так, ничего, — буркнул Бонни. Небольшая братская стычка.
— Завтрак на столе. Спускайся, ешь, не то опоздаешь…
— Гордон, завтрак на столе. Поторопись, не то опоздаешь, — окликнула меня Эйлина.
Я шепотом отозвался. Бонни открыл глаза. Взгляд, сосредоточившись, остановился на мне.
— Ты чего? — спросил он.
— Принес тебе чай.
— А, спасибо. — Он оперся на локоть.
— С нами позавтракаешь или сам себе приготовишь?
— Насчет меня не волнуйся. Справлюсь.
— Может, зайдем сегодня к старикам? Я за тобой заеду из школы.
— Давай.
После дознания меня навестил Маккормак — плотный, приземистый, лысеющий мужчина лет пятидесяти. Натруженные руки. Ни малейшего сходства с Фрэнсис. Правда, цветом волос похожи, хотя он уже начинал седеть. Может, он найдет утешение, хоть слабое, в других детях, размышлял я, у него их несколько. Он мялся и крутил вокруг да около, пока наконец не выяснил, что о ее беременности мне известно. Я спросил, знает ли о том еще кто‑нибудь.
— Нет. Следователь только мне да жене сказал. Не вижу, говорит, смысла оглашать. Однако, сдается мне, эдакое всегда всплывает. Слухи все одно поползут.
— Только не от меня, мистер Кормак.
— Я вот узнать зашел… не вы в ответе? А? — его цепкий взгляд остановился на мне. Но я не отвел глаз.
— Нет. Я уже говорил в полиции, что с Фрэнсис не виделся почти год. До самого последнего вечера.
— На Библии присягнете?
— Нет, мистер Кормак, не стану. Придется вам на слово поверить.
Вздохнув, он отвел глаза.
— А не слыхали, кто бы?..
— Дочка у вас была очень красивая. Нравилась многим. Я мало кого из ее приятелей знаю.
— Господь — он знает. Знает и покарает.
«За что?» — спрашивал я себя после его ухода. Зато, что парень поддался соблазну? Девушка ведь не оттолкнула его. За то, что отказался от свадьбы, да еще по обрядам, в которые не верит? Или за то, как он отделался от девушки? Но кому ведома вся подноготная? Может, иначе было нельзя? Мы с Бонни больше не обсуждали эту беду. Как Маккормак и предсказывал, сплетни все‑таки поползли. Как‑то в воскресенье и меня просветили в пабе. Тогда я осадил сплетников: «А зачем мне‑то знать?» Но когда с новостями подступилась мать, от разговора было не улизнуть.
— Слыхала я, Маккормак была беременная.
— Да, мне тоже говорили, — я переждал немного, отложил журнал и взглянул на нее. — Невиновен я, мать.
Расспрашивала она Бонни про Фрэнсис или нет, не знаю. Я не слышал ни разу, чтобы связывали их имена. Отношения с Фрэнсис Бонни хранил в глубоком секрете, и мне не верилось, что делал он это только для того, чтобы утаиться от меня.
Когда зазвонил телефон, я завтракал, Дожевывая, поднял трубку. Звонила Юнис.
— Извините, что беспокою вас в такую рань. Хотела застать, пока не ушли. Вы завтракаете? Я вам помешала?
— Нет — нет, я как раз закончил.
— Я вчера где‑то забыла свою рукопись. Случайно не в машине?
— Да. Я нашел ее.
— Ой, как здорово! А то у меня это единственный экземпляр.
— Всегда, Юнис, храните второй. Заповедь номер один писательского ремесла.
— Да ведь пока это лишь черновой набросок. Хотела поработать над ним в выходные.
— Может, переслать по почте?
— Что толку? Все равно не дойдет раньше понедельника. Может, я к вам сама заскочу?
— У нас весь день никого не будет. — Кроме брата, мог бы я добавить, который двери не откроет.
— Да днем‑то я тоже занята. Если только вечером… в полвосьмого, например?
— Пожалуйста.
— Я вам действительно не помешаю?
— Нет, нет. — Да, все‑таки добилась ты своего, голубушка, подумал я, кладя трубку. Правда, я могу передать тебе рукопись прямо в дверях, не пуская через порог. Тогда уж Бонни тебе не видать.
Спустилась Эйлина, причесанная, одетая. Я уже заваривал свежий чай.
— Гордон, ты сегодня опоздаешь!
— У меня первого урока нет. Кстати, ты сегодня не поздно? Машина нужна. Хочу ближе к вечеру завезти Бонни к нашим.
— Вернусь с уроков прямо домой. Вроде звонил кто‑то?
— Да. Это Юнис Кэдби. С курсов. Ну та, что сочинила сексуальную поэму. Помнишь?
— А, вон кто!
— Я ее вчера подвозил после занятий, и она по случайности — подстроенной — забыла, видишь ли, в машине рукопись. Зайдет за ней вечером.
— Ну — ну, — Эйлина копалась в сумочке. — Интересно взглянуть на нее.
— Да нет, милая, зубки она точит не на меня, на Бонни.
— А он про это знает?
— Вчера ему говорил. Но что она придет, ему пока что невдомек, — я ухмыльнулся. — Может забавно получиться.
— Так он не сказал, надолго к нам? — Эйлина приостановилась в дверях, натягивая пальто.
— Пока нет. А что?
— Ну просто… выходные же на носу… он нас свяжет. Вдруг нам вздумается прокатиться куда.
— Ему сиделка не нужна.
— Нет, но… о, ну мне пора лететь. После договорим.
Она чмокнула меня, подхватила сумку, папку и умчалась. Я взглянул на часы. Того гляди опоздаю и на второй урок. Я налил себе свежего чая и пошел в ванную, прихватив по пути газету из передней. Бонни сняли с ближайших игр.
— Ну а ты сам можешь как‑то поправить? — спросил отец.
— Можно решение обжаловать. Иль в клубный совет обратиться. Бить себя в грудь и обещать быть паинькой. А то попрошу — пусть внесут меня в список на переход.
— Слушай, вот так — напрямую — сыщется на тебя покупатель? Задаром никто не отпустит, правильно? Им подавай потраченное да еще деньгу — другую сверху. Сам как считаешь, цена твоя на рынке скакнула вверх или вниз? По сравнению с прежней, года два назад?
Обиняки не в отцовском характере: изъясняется он всегда предельно четко, бесстрастно. И нагоняи нам такие же задавал: лаконично перечислял наши прегрешения, оценивал их и назначал соответственное наказание.
— Менеджеров на меня зарится полно, — сцепив пальцы на затылке, Бонни раскинулся в кресле: то ли вправду беспечен, то ли наигрывает — не раскусить за этой его позой. — А может, вообще сверну все эти футбольные дела да куплю себе какое заведеньице.
Мы сидели у газового камина в гостиной. В этом доме отец с матерью поселились еще до нашего рождения. К гостиной примыкает кухня, она тянется в длину всего первого этажа. Наверху две спальни и переделанная из третьей ванная. За домом, через дорогу, раскинулся длинный симпатичный садик с лужайкой и овощными грядками — отцовская отрада. Перед домом, на отвоеванном местечке между каменной стеной и шоссе, которое все гуще с каждым годом наводняют машины, тоже лоскуток земли. Дом приветливый, уютно обставленный. Углы шкафов и кресел теперь не оббиты, не то что в ту пору, когда мы с Бонни росли тут. Я люблю наш дом с детства, только с каждым годом он казался мне все теснее и теснее. Сейчас мать сновала между кухней и гостиной, таская пшеничные лепешки, джем и домашнего приготовления яблочный пирог, отмахиваясь от наших протестов — Эйлина, дескать, готовит нам горячий ужин. Хотя, в общем, зная мою мать, вряд ли Эйлина возьмется за готовку, не выяснив прежде наш аппетит.
— Мы с отцом, — приговаривала мать, расставляя чашки, чайник, — в это время всегда чаевничаем, ну а вы как желаете.
По дороге я предлагал Бонни — заброшу тебя, а сам укачу на часок, но он настоял, чтобы я остался, — так ему удобнее. Я сидел и гадал: может, сковываю мать, не даю ей излить свои чувства свободно. Я знал, что она рада приезду Бонни. Не выставляя радость напоказ, она пока что лишь мимоходом попрекнула Бонни за редкие наезды. Но я также знал — радость подпорчена недоумениями и разочарованиями от его выходок. Затеряйся Бонни в туманной безвестности какого‑нибудь серого ремесла, мать обожала бы его не меньше. Ее печалило, что, дав ей повод для исключительной гордости, он обратил эту гордость в стыд. Да и не столько горек сам стыд, как сами провалы. Она поинтересовалась, кто для него готовит.
— Сам. А некогда возиться — обедаю где‑нибудь.
А ей хотелось, по — моему, выведать, живет ли с ним женщина. Хотя, насколько мне известно, ни одна из его подружек не рвалась к домашним хлопотам. Не того они толка, чтоб взять да нацепить на себя фартук.
— Ко мне пристают, чтоб переехал в общагу.
— Это что такое?
— Дом, где есть хозяйка. Туда селят молодых парней, новичков в клубе. Она следит за кормежкой, да чтоб не загуливались допоздна.
— Ну тебе‑то такая опека ни к чему, — иронически заметила мать.
— Я там и не живу.
— Бонни, чего ты хочешь, сынок? Вот что нам с отцом не дает покоя. Думаешь, громадное удовольствие — развертываешь газету, и всякий, раз одно и то же — опять ты кому‑то насолил. Разонравился футбол, так распростись с ним. Примись за другое.