— А когда, миссис Дьюхерст не сказала?
— Сейчас, наверное.
— Передайте, поднимаюсь.
Хьювит узнал из расписания, что у меня утром «окно». Девушка по неопытности пересказала просьбу как приказ — в общем‑то это и был приказ, но Хьювит наверняка сформулировал по — другому: «Попросите Тейлора, миссис Дьюхерст, пусть заглянет ко мне, когда улучит свободную минутку».
Я двинулся за девушкой по коридору, что разбудило во мне мои переживания в одиннадцать лет: новичок, я вечно плутал по школьным закоулкам, страшась, что никогда не выучусь находить дорогу. С тех пор реорганизация среднего образования потребовала новых помещений и теперь имелись отсеки, существование которых впервые открывалось ученикам лишь в старших классах.
Миссис Дьюхерст извинилась — у директора сидят, придется подождать. Я разыскал стул и уселся, пристроив на колене папку с сочинениями, которую дала мне Люси. Трещали машинки, заливались телефоны. Письменные столы и простые проволочные корзинки, дыбившиеся бумажной пеной, шкафы, тесно забитые папками, копировальная машина, цветные схемы на стенах, гигантское расписание, над которым Хьювит с Пайкоком пыхтели каждое лето и которым Пайкок, его главный творец, весьма — и по справедливости — гордился. Помощницы у миссис Дьюхерст сменялись часто, сама же она превратилась в легенду еще в бытность мою школьником. Дородная, в очках, уже седая, знавшая все школьные тайны как никто другой, но дипломатично помалкивавшая обо всем, кроме того, что сбивало плавный ход.
Из кабинета Хьювита появился Коллинсон, завуч средних классов, кивнув мне на ходу. Миссис Дьюхерст вплыла к директору и, тут же выйдя, объявила обычным официальным тоном:
— Мистер Тейлор, мистер Хьювит просит вас. — Я вовек не забуду, как однажды она оказалась свидетелем того, как я — еще школьником — выполз из этого кабинета, глотая слезы после одной особо свирепой взбучки.
Постучавшись, я вошел. Кабинет купался в солнечном свете: свет лился в два больших окна — помещение когда‑то служило гостиной владельцу фабрики.
— А, Гордон! Рад вас видеть, — приветствовал меня Хьювит. Он раскуривал трубку. Хьювит предпочитал пузатенькие трубки зарубежного изготовления. Еще один атрибут его стиля наряду с темными рубашками и ярко — пестрыми галстуками, оживлявшими строгие, хорошо сшитые костюмы. Нравились ему и очки, хотя они по большей части красовались поднятыми на волнистые седеющие волосы. Когда он приглашающе указал мне на стул, я краем глаза зацепил обложку лежащего на столе романа и смекнул, зачем вызван. Хьювит наконец справился с трубкой, придвинулся к столу и взял книгу.
— Вы даете ее как дополнительное чтение своим наиболее успевающим старшеклассникам? Так?
— Так.
— Какие‑то особые соображения?
— Роман очень живо и сильно вторгается в ту область жизни, с которой, как я считаю, им надо познакомиться.
— Наркотики и беспорядочные связи?
— Книгу отличают нежность и сочувствие. В ней присутствует нравственная оценка — позиция автора. И написана она мастерски.
— Думаете? — Вся книга была в закладках.
Хьювит раскрыл на одной из заложенных страниц.
— Очень тонко написано, с чувством меры, — прибавил я.
— Ага, значит, по — вашему, с чувством меры? Герои не пропустили ни единого известного мне ругательства и весьма пополнили мои познания свежими, дотоле абсолютно неведомыми!
— На мой взгляд, в контексте они оправданны.
— Гордон, вы считаете, что роман стоящий?
— Да. И очень значительный. Извините, сами вы его читали?
— Пролистал. Достаточно подробно, чтобы сложилось определенное впечатление. Во всяком случае, о его пригодности для целей, в каких вы его используете.
— И ваше мнение не совпадает с моим?
Хьювит уклонился от ответа.
— Вы ведь книгу не только ребятам, но и девочкам рекомендуете?
— Да. Девочкам известно не меньше, а то и больше о теневых сторонах жизни.
— М — да, — трубка Хьювита затухла, он потянулся к большой коробке спичек.
— Мне звонил один родитель. Звоночек серьезный. Он очень огорчен. Прислал ко мне с этой книжицей дочку. Жалуется, что меньше всего ожидал, что подобная пакость проникнет в его дом через школу, да чтоб еще по наущению учителя… Это выше его разумения…
— История древняя, как сами книги, — вздохнул я. — В суд таскали Лоуренса. Даже Гарди шишек перепало.
— Я отнюдь — ни на секунду — не настаиваю на запрете писателю высказываться. Я лишь хочу, чтобы вы серьезно взвешивали, какая литература пригодна для какого возраста, взвешивали свои рекомендации. Ведь ваша рекомендация — санкция школы.
— Но я все взвесил. Я не намеревался просто сунуть ребятам занимательную книжонку — берите, мол, развлекайтесь. У нас в классе состоялось обсуждение глубинного смысла произведения.
— И в ходе обсуждения не возникало ни малейшей неловкости?
— Нет. Ребята у меня есть очень смышленые и восприимчивые. Не моя вина, если они стыдятся откровенно раскрывать родителям то, что мы спокойно обсуждаем вместе в классе. Нельзя отгораживать наших подростков от жизни.
— Но есть ли необходимость так беспощадно — прямо‑таки в лошадиных дозах — обрушивать ее на ребят? — Хьювит немножко помолчал. — Гордон, чтение этой книги столь уж важно для них?
— Ну не вопрос, конечно, жизни и смерти. В программе она не значится, хотя если в ней имеются качества, которые усматриваю я, то, может, наступит время, и ее включат.
— Вы серьезно?
— За последнее десятилетие многое изменилось. Оснований полагать, что следующие десять пойдут по — другому — нет.
— Считаете, нет? — Хьювит навалился локтями на стол, трубку он обеими руками держал у лица, испытующе глядя на меня. — Ну а если маятник качнется в другую сторону? Что, если эта мелочь спровоцирует ответную реакцию, и мы утратим большую часть наших завоеваний?
— Да ну, что вы…
— Нет, Гордон, я серьезно. Нас сочтут людьми безответственными — ставим под угрозу наши победы. Сами же сказали: книжка — не вопрос жизни и смерти.
— Но теперь это вопрос принципа.
— Не понял?
— Мое суждение, зрелое, взвешенное, оспаривается, Как я понял, всего одним родителем?
— Одного хватит за глаза. На мой взгляд, — допуская, что кто‑то и не согласится с его позицией, — доводы весьма доказательны.
— Не требует ли он моей головы на блюде?
— Ай бросьте, Гордон! Так вопрос вообще не стоит… Вы знаете, как я доверяю вашей квалификации. Между прочим, не подумывали вы о том, чтоб подать заявление на должность инспектора по английской словесности? Том Нунэн уходит.
— Я не в курсе, что он уходит.
— Пока не всем известно. Как смотрите на этот пост?
— Надо подумать.
— Ну вот, значит, у вас имеется время оценить обстановку, пока еще о вакансии не объявлено официально.
— Э… вы не пытаетесь выпихнуть меня из школы?
Хьювит хохотнул.
— Только — только подумал, чего ради я подталкиваю одного из лучших моих учителей покинуть нас. Но я хочу, чтоб люди продвигались, реализовали свои возможности максимально.
— Хотя моим суждениям и не доверяют?
— Да ну, Гордон, все мы не без греха, — свеликодушничал Хьювит. — Все нормально, только б удалось загасить пожар в зародыше. Самое разлюбезное дело — достигнуть полюбовного соглашения в стенах школы. Обойдемся без посторонних.
— Вы желаете, чтоб я забрал у ребят книгу?
Хьювит рывком поднялся. Он подошел к тому окну, что побольше, и выглянул, точно рассчитывая кого‑то увидеть. Потом повернулся и прошествовал обратно к столу.
— А родитель заявил вот что… — медля садиться, произнес он.
— Простите, что перебиваю, но как все‑таки его фамилия?
— Беллами.
— Одри Беллами — одна из самых способных моих учениц.
— Рад слышать. Уверен, что образование девочки не потерпело бы невосполнимого ущерба, если б она не познакомилась с содержанием именно этой книжки.
— Но она в грош не будет ставить наш авторитет, если ее папочке только и понадобилось — снять трубку.
— Так вот, Гордон, Беллами сказал, что, если мы заберем у школьников книгу, он с удовольствием предаст все забвению.
— А если нет?
— Если нет, то у меня очень серьезные опасения, что он сочтет своим святым долгом обратиться к органам просвещения. Тогда за нас примутся местные газеты. И на школу двинут войной скопища филистимлян. Ну? И сомневаюсь, что история кончится тогда одной книжицей. Нет, уж если страсти разгорятся, поди попробуй остуди.
— А может, все‑таки вы преувеличиваете?
— Хотелось бы мне, чтобы вы допустили и обратное — что преувеличиваете как раз вы. Что‑то неясна мне ваша позиция, Гордон. С чего вдруг вы превращаете случай в последний бастион и стоите насмерть? Приспичит ребятишкам прочитать эту смрадную книжонку — пойдут да купят. За их чтение вне школы мы ответа не несем.
— Но прочитав ее под моим руководством, с последующим обсуждением, они не воспримут ее как дешевое чтиво, разгул секса и оголтелой жестокости.
Хьювит покосился на часы: сколько можно тратить на меня драгоценного времени?
— Гордон, незачем самому нарываться, — спокойно посоветовал он. — Полегче, погибче. Откажитесь, вот и молодец.
Я почувствовал, как у меня вспыхнули уши.
— Желательно, чтобы вы четко сказали, как поступить.
— То есть отдал приказ?
— Да.
Хьювит вздохнул и поскреб волосы указательным пальцем.
— Да, жалко, Гордон. Жаль, что дошло до этого, и жаль, что на такой стадии вы считаете целесообразным занять подобную позицию.
— А мне жаль, что вы отказываетесь поддержать меня. Подумаешь! Буря в стакане воды!
— Нет, нет! Только без этого! — энергично затряс Хьювит головой. — Сейчас я много чего добиваюсь, и огласка подобного нам особенно нежелательна.
— Решать, конечно, только вам.
— Правильно. Но могли бы поверить на слово, не вынуждая излишне распространяться.
— Извините. — Я поднялся.
— Ладно, хорошо… так соберите у ребят книги и принесите сюда. Проверьте, все ли сдали, и упрячьте в коробку какую‑нибудь, что ли. Да покрепче заприте. Мне не хочется, чтобы миссис Дьюхерст и ее помощницы натыкались в школе на подобные произведения.