А Весна запела:
«В урочный час обычной чередою являюсь я на землю берендеев.
Нерадостно и холодно встречает Весну угрюмая страна».
Стала Весна рассказывать о далеких заморских южных странах, где всегда тепло, где всегда цветут розы, — где все иное, чем в этом холодном краю. Но любо Весне являться сюда, в суровую северную землю, чтобы пробуждать таинственные силы природы, отогревать деревья, убирать рощи и поля коврами трав, нести радость живущим здесь людям.
Голос ее лился вольным, свободным потоком, а кругом раздавались неясные переливы, едва различимые шорохи, будто где-то под снегом шевелились ожившие ростки весенних трав.
Наташа заслушалась, но скоро заметила, что ее подружки-птицы дрожат от холода, и тоже стала чуть заметно потряхивать крылышками, трясти головкой. Весна взглянула на них, улыбнулась и подошла к Наташе. Как она была красива, Весна-Красна! Наташа глядела на нее во все глаза, а Весна положила руку Наташе на голову и обратилась к птицам:
«...Сороки-белобоки, — пела она, — веселые болтуньи-щекотуньи, угрюмые грачи и жаворонки, и ты, журавль со своей подругой цаплей, красавицы-лебедушки и гуси, и мелкие пичужки, вы озябли? Хоть стыдно мне, а надо признаваться пред птицами: сама я виновата, что холодно и мне, Весне, и вам...». И поведала Весна, что есть у нее со старым Дедом Морозом дочка Снегурочка, которая вот уже шестнадцатый год живет в глухом лесу, среди нетающих льдин. Жалеючи Снегурочку, боится Весна поссориться с Морозом, а тот и рад, знай холодит землю...
— Дрожите вы, бедняжки, — поет Весна. — Попляшите, согреетесь. Видала я не раз, что пляскою отогревались люди.
Птицы будто только этого и ждали: задвигались, зашевелились, поднялись со своих мест. Снова защебетали флейты, у самих птиц появились разные инструменты — и свирельки, и скрипочки, и, что было Наташе радостно увидеть, — домры, точь-в-точь такие, на какой играл дед Семен. Взяла себе такую же домру и Наташа, но, конечно, птицы только делали вид, что играют,— играл невидимый им настоящий ор-кестр: флейты щебечут, кларнет как будто кукует, скрипки, словно птенцы, верещат, гобой утушкой посвистывает, а фагот какую-то большую птицу изображает. Веселую, озорную музыку играл оркестр, и все они, птицы, стали под эту музыку притоптывать, приплясывать, водить хороводы и петь, а Весна плясала и пела с ними вместе:
Сбирались птицы, сбирались певчи
Стадами, стадами.
Садились птицы, садились певчи
Рядами, рядами.
А кто у вас, птицы, а кто у вас, певчи,
Большие, большие?
А кто у вас, птицы, а кто у вас, певчи,
Меньшие, меньшие?
И вдруг птицы с криком бросились к Весне, стали жаться к ней, искать у нее защиты, потому что из лесу на пляшущих птиц вдруг посыпался иней, полетели хлопья снега, подул ветер, набежала мгла, и метель завыла, засвистела, заходила волнами. «Метель, метель, нам холодно!» — закричали птицы.
— В кусты, скорей в кусты! — раздался голос Весны, и птицы попрятались кто куда. Наташа тоже юркнула за какое-то дерево, но расположилась так, чтобы можно было незаметно следить за происходящим.
И вот из лесу, сотрясая тяжелые ветви сосен и елей, вышел Мороз, гордый своей властью над зимней, стынущей от его ледяного дыхания округой. В последний раз хвалится Мороз силой: пора ему на заре вместе с ветром умчаться дальше на север, к сибирским тундрам. А Весна-Красна беспокоится: «На кого же Снегурочку оставишь?» — спрашивает она Мороза. Старик и сам боится за судьбу их дочки. Ведь Солнце может погубить Снегурочку, заронит в сердце ей огонь любви — и пропадет она, растает... Не лучше ли отдать ее в слободку, к людям, к Бобылю, на место дочери?
Согласилась Весна-Красна.
— Снегурка! Снегурушка, дитя мое!—позвал дочь Дед Мороз.
Наташа глянула: а Снегурочка, оказывается, прячется поблизости, за соседним деревом. Лукаво посмотрела Снегурочка на Весну-Красну и Мороза, чуть выглянула из-за ветки... Короткую веселую мелодию спела в оркестре флейта. Радостным, нежным голоском повторила Снегурочка этот напев:
— А-а-у, а-а-у!.. — и морозный лес дважды ответил ей отчетливым эхом.
Вышла Снегурочка из-за дерева и бегом к родителям.
Стала Весна-Красна ласкать Снегурочку, стала спрашивать:
— Красавица, не хочешь ли на волю? С людьми пожить?
— Хочу, хочу, — ответила Снегурочка.
Тогда спросил ее отец Мороз:
— А что манит тебя покинуть терем родительский и что у берендеев завидного нашла?
Ответила Снегурочка:
— Людские песни...
Зазвенел лес, словно прозрачные льдинки на ветвях задели одна другую, будто закружились легкие снежинки, откликаясь на Снегурочкин голосок.
Безмятежно запела она, и, слушая Снегурочку, глядя на нее из-за деревьев, Наташа вдруг вспомнила вчерашний разговор с Ученым Котом, обернулась к подружке-птичке, притаившейся неподалеку, и чуть слышным шепотом спросила:
— Снегурочка поет свою арию?
— Ну да, арию. Ты разве не знаешь? Тише! — тоже шепотом ответила птичка.
— С подружками по ягоды ходить,
— мечтала Снегурочка о жизни среди людей, —
На отклик их веселый отзываться:
«Ау! Ау!»
Круги водить, за Лелем повторять
С девицами припев весенних песен:
«Ой Ладо, Лель!»
«Опять я слышу про Леля», — отметила про себя Наташа, и тут же забыла думать об этом, потому что боялась что-либо пропустить и не услышать. Но только она успела дослушать арию Снегурочки, только успела узнать, что Мороз и Весна, хоть и беспокоятся за свою дочку, все же договорились оставить ее людям, — как Наташу кто-то потянул назад, в глубину леса. Она увидала, что птицы собрались уже там и быстро-быстро стали сбрасывать с себя крылышки, перышки— терять свое птичье обличье. И на Наташу вдруг накинули тепленький полушубок, нахлобучили шапку, ножки сунули в сапожки, и не успела она оглянуться, как оказалась уже среди толпы веселого деревенского люда — детей и взрослых, окружавших широкие сани-розвальни. Посмотрела Наташа и ахнула: на санях возвышалось большое что-то, несуразное: не то человек живой, не то пугало мочальное, не то кукла тряпичная.
Трясется кукла, поворачивается, мочалами-тряпьем покачивается, а люди-то ей низко кланяются, посмеиваются да поют:
Ой, честная Масленица!
Мужики, что посильней, впряглись вместо лошади, поволокли сани на открытое место, на горку, и вот уж чучело стоит у всех на виду, народ вокруг толпится, пританцовывает, припевает:
Прощай, прощай, прощай. Масленица!
Мы честно тебя проводили,
На дровнях волочили.
Прощай, прощай, прощай, Масленица!
Завезем тебя в лес подале,
Чтоб глаза не видали.
Кто поет, кто пляшет, кто в бубен ударяет, а в оркестре-то, в оркестре — барабан громыхает, тарелки позвякивают, скрипки да флейты посвистывают, трубы с тромбонами гудят!..
Растерялась было Наташа среди общего веселья, среди музыки и пляски, но спасибо подружке, которая тоже успела из птички превратиться в деревенскую девочку и держалась поблизости от Наташи:
— Смотри на меня и танцуй точно так же, — быстро проговорила подружка, и Наташа начала топать сапожками, хлопать ладошками, приседать да кланяться. Тут люди стали подпихивать сани дальше, под гору и петь-приговаривать скороговоркой:
Масленица-мокрохвостка,
Поезжай долой со двора!
Весна-Красна,
Наша Ладушка пришла!
И вдруг соломенное, тряпичное, мочальное чучело встрепенулось и запело басом.
Минует год, поет чучело, пройдут лето, осень, зима, а когда вновь наступит весна, тогда и опять Масленицу ждите.
Пропела Масленица и... исчезла, будто ее и не бывало. А один мужичок схватился за пустые сани:
— Постойте! Как же это? Неужто вся она?
И тут произошла такая история. Пошел к лесу этот мужичок— зовут его Бобыль — нарубить охапку веток (избенка у него неделю не топлена), но в недоумении опешил: Снегурочка стоит у дерева.
— Диковина, честные берендеи! — зовет людей Бобыль. Нерешительно попридвинулись люди, и только теперь, подойдя вместе со всеми, смогла Наташа хорошо рассмотреть Снегурочку. Была она стройна, как тоненькое деревце, светлая коса спускалась до пояса, на бледных щеках горел неяркий румянец, а глаза у нее были — голубые, блестящие, раскрытые широко-широко... «Боярышня!.. Живая ли? Живая... В тулупчике, в сапожках, в рукавичках», — в полной растерянности произносят берендеи. А Бобыль, мужичок бойкий, не теряется:
— Дозволь спросить, далече ль держишь путь, и как зовут тебя и величают?
Снегурочка робко сделала шаг навстречу людям и ответила:
— Снегурочкой... В слободке я пожить хочу. Кто первым нашел меня, я тому и буду дочкой...
Народ удивился, а Бобыль обрадовался, стал приплясывать. Жена его Бобылиха с радостью согласилась:
— Возьмем, Бобыль, Снегурочку, пойдем!
В этот миг обернулась Снегурочка к лесу.
— Прощай, отец! Прощай и мама! Лес, и ты прощай!— пропела она, и тогда раздались из чащобы лесные голоса: «Прощай... прощай...» А деревья и кусты Снегурочке поклонились....
Тут уж все перепугались, и с криком «ух, страсти-то какие, ай-ай-ай-ай!» — народ пустился наутек, и Наташа, хотя ей вовсе не было страшно, побежала вместе со всеми по сугробам через пни и коряги, прикрытые снегом, мимо кустов и деревьев подальше от горки, в темноту...
— Иди за мной, а то в темноте забредешь, куда не следует, — говорит ей подружка, и минуту спустя Наташа оказалась в той самой комнате, где превратили ее в птицу.
— Поторопитесь! — громко командует кто-то, и все начинают быстро сбрасывать с себя тулупчики, шапки, сапожки... Будто и вправду в один миг ушла зима, и весна с дождем и ветрами миновала, стало тепло и радостно: все вокруг расцвело яркими летними одеждами — полотняным