и платьицами с вышитыми на рукавах и по подолу полевыми цветами, запестрело синими, зелеными, красными сарафанами. Надела такое платье и Наташа, а поверх — голубой сарафанчик. Одежда едва не доставала до полу, но такие длинные подолы были у всех, и ей подумалось, что это очень даже нарядно. А еще ей дали косыночку — всю в цветах, — хочешь на голову ее накинь, хочешь — на плечи и придерживай легонько за кончики.
Было в комнате зеркало, и Наташа никак не могла отказать себе в удовольствии повертеться перед ним вправо-влево, приподнять-опустить головку и посмотреть на себя искоса. Но долго заниматься этим ей не удалось, потому что раскрылась дверь...
— Ну, как у вас дела, всё в порядке? — раздался чей-то голос. Наташа мгновенно обернулась... Тон-Тоныч!..
— В порядке, — отвечает самая старшая из них, та, что велела поторапливаться.
— Молодцы, — говорит Тон-Тоныч. — А у меня вот дела совсем не в порядке. Такая у меня случилась неприятность,— грустно говорит Тон-Тоныч, — должна была приехать ко мне одна девочка — и не приехала.
И Тон-Тоныч беспомощно развел руками, будто хотел сказать, что вот, мол, стою я перед вами такой большой, взрослый дядя, который, казалось бы, все может, а на самом-то деле очень многого он не может, например, не может найти девочку, которая должна была приехать — и не приехала. И всем Тон-Тоныча очень жалко, а Наташе его жалко больше всех. И тут она соображает, что уж кто-кто, а она-то и должна помочь Тон-Тонычу, потому что именно она, Наташа, и есть та девочка, которая не приехала и которую Тон-Тоныч собирается разыскивать.
— Ой! — радостно говорит Наташа. — Вот же я! — и выступает вперед.
И среди общей тишины Тон-Тоныч — такой большой, взрослый дядя, от кого ничего подобного и ожидать-то было нельзя, — вдруг, вытаращив от удивления глаза, свистнул, как двенадцатилетний мальчишка: «Фью-ить!» — свистнул Тон-Тоныч, и все рассмеялись, и он рассмеялся вместе со всеми.
— Ну и ну! Так ты и птицей была? И берендейкой? — стал он расспрашивать Наташу. — И теперь опять идешь? А если ты запутаешься и сделаешь что-нибудь не то? Ведь ты тогда скандал учинишь на все Берендеево царство. Да и мне, дирижеру, невесело придется!
— Не учинит, не учинит! — вступилась вдруг за Наташу подружка. — Я за ней слежу, она все делает правильно!
— Ишь вы, храбрые какие, — покачал головой Тон-Тоныч и махнул рукой. — Ну, да ладно! Отправляйтесь-ка, девочки, в Заречную слободку, вам пора.
А в Заречной слободке Берендеевке уже давно весна: на деревьях молодые листья, свежая зелень покрыла землю. Неяркое северное солнце, перед тем как на ночь скрыться за горкой, освещает косым оранжевым светом высокие терема, отражается в слюдяных окнах, и глубокие тени играют в резных наличниках, взбираются вверх вдоль витых столбов, поддерживающих перильца.
Нарядны терема в Берендеевой слободке. У одного только Бобыля изба бедная, с покосившимся крыльцом, сбоку от которого врыта в землю простая нетесаная лавка. Но то хорошо, что изба стоит на самом краю слободки, а при таком беззаботном, веселом хозяине здесь самое место играть да хороводы водить.
Поблизости, у слободской околицы встречают вечером пастухов, чьи рожки слышны еще издалека.
Вот и сейчас, когда Наташа с подружками подходила к избе Бобыля, в вечерней тишине раздавались пастушьи наигрыши. Наташа сразу же узнала эти напевы: сегодня утром дед Семен, сидя вместе с ней на пеньке, играл их на свирельке.
И Наташе показалось, что вот-вот из лесу выйдет старик пастух в своем брезентовом дождевичке и с кнутом через плечо. Но вышел из лесу не старик, а совсем юный пастушок. Это его рожок то протяжно, то переливчато звучал в вечернем воздухе, и была нескончаемая грусть в этом долгом напеве. Как и все берендеи, Наташа слушала и смотрела на пастушка. Русоволосый, ясноглазый, в голубой, подпоясанной шнурочком широкой рубахе, был он очень пригож, этот пастушок, и не засмотреться на него никак нельзя. Только когда рожок его окончил выпевать свои тихие звуки, стали расходиться берендеи. А Бобыль пригласил пастушка отдохнуть у избы.
Наташе совсем не хотелось уходить отсюда, но, заметив, как все слобожане покидают околицу, она поняла, что и ей надо куда-то скрыться. Такое местечко легко нашлось неподалеку за кустарником, и потом Наташа не раз пряталась в этом укрытии: оно оказалось удобным потому, что из него все было хорошо видно и слышно.
Вдруг прозвучала флейта — «снегурочкин мотив» (так назвала его про себя Наташа), и тут сама Снегурочка вышла из избы.
— Здорово, Лель пригожий, гостем будь, — обратилась она к пастушку. Вот, оказывается, как зовут его — Лелем... Какое красивое имя, и очень оно подходит юному пареньку!..
Стал Лель петь Снегурочке песни. Ведь ради песен-то и осталась дочь Мороза и Весны жить у людей, в берендеевой слободке. Любо ей слушать Леля, который начал с грустной-грустной, протяжной песни:
Земляничка-ягодка под кусточком выросла,
Сиротинка-девушка на горе родилася,
и когда запел «Ладо мое. Ладо», то в этом припеве зазвучал тот печальный мотив, что наигрывал Лель на своем рожке. Снегурочка чуть не заплакала, слушая песню, и тогда, чтобы развеселить ее, Лель стал петь другую. Эта песня быстрая, резвая, и поется в ней о том, как по лесу, по частым по кустарникам, по малой тропиночке, по мхам да по болотинам девушка бежит-торопится.
Не шуми, зеленый лес,
Не качайтесь, кустики, во частом бору,
Не мешайте девице слова два сказать...
Едва Лель допел, как девушки-берендейки вышли из-за избы и стали звать Леля побегать, попрыгать с ними. Пастушок не раздумывал: заиграл опять на своем рожке и пошел к девушкам, оставив Снегурочку одну. Из-за кустарника Наташа видела, как опечалилась Снегурочка. Жалко было ее до слез, когда тихо запела она о своей одинокой жизни, не согретой людским теплом. Ведь сердце у Снегурочки холодное, и люди чувствуют, что она не совсем похожа на них, что не дано ей любить, страдать и радоваться так, как это умеет живое — человеческое сердце...
Снегурочка задумалась. А из соседнего терема вышла красна-девица — стройная, румяная, с густою темною косой. Приветлива она со Снегурочкой и, как с лучшей подружкой, поделилась с нею своей радостью: полюбила она молодца, что красив, кудряв, хорош-пригож, словно маков цвет. Богатый он торговый гость по имени Мизгирь, и обещал в Ярилин день обменяться с ней венками.
— Да вот и он! — воскликнула девушка обрадованно, и Наташа увидела черноволосого, черноглазого красавца. Он шел вдоль слободки, а за ним — двое слуг с тяжелыми мешками. Тут высыпали отовсюду девушки и парни, появился и Лель, и Наташа присоединилась к берендейкам, чтобы поближе все видеть. И началась на околице такая игра: девушка, за которой пришел Мизгирь, спряталась среди подружек; а черноглазый красавец учтиво всем поклонился и спросил:
Красавицы-девицы, между вами
Не прячется ль красавица Купава?
Отвечает ему хор девушек: «Не отдадим Купаву!». Стал тогда предлагать Мизгирь подружкам выкуп за свою невесту — деньги да орехи, да пряники из мешка, стал одаривать и парней-дружков, чтобы уступили ему слободскую девушку. И вот, наконец, отпустили Купаву, и садится с нею Мизгирь на крыльцо, а все идут на лужок водить хороводы. В последний раз перед свадьбой пойдет Купава играть и петь с подружками, зовет она с собой и Снегурочку...
В этот миг увидал Мизгирь Снегурочку, остановился и... будто не было веселья, будто не радовалась Купава, будто не говорил Мизгирь ласковых слов своей невесте: не может он глаз отвести от Снегурочки, позабыл обо всем на свете. Не хочет он идти с Купавой, Снегурочку он молит полюбить его. Много видел Мизгирь красавиц, но такой никогда не встречал!
Плачет Купава, просит народ заступиться за нее и наказать обидчика Мизгиря. Ведь в царстве берендеев девушки до той поры не знали обмана и обиды. И народ решает: пусть Купава пойдет к мудрому царю и расскажет ему о своем горе.
...Наташа была так взволнована, что не сразу почувствовала, как кто-то потянул ее за сарафан. То подружка звала ее за собой, потому что берендеи стали расходиться, и пора было идти им в ту комнату, где они переодевались. Но сейчас переодеваться не пришлось: все разбрелись по комнате, некоторые стояли небольшими группками, тихо переговариваясь, другие присели, чтобы немного отдохнуть. Молча сидела и Наташа, раздумывая об увиденном, а в ушах у нее продолжала звучать музыка, которую она слышала только что там, в царстве берендеев. Она подумала, что без музыки, без песен, без пастушечьих напевов, без игр и плясок берендеев это царство не было бы для нее таким привлекательным. Конечно, думала Наташа, сказки и волшебства, этот необыкновенный мир, в который она всегда любила окунаться, когда читала книжки, по-прежнему дорог ей; но когда в этом мире живет еще и музыка — он становится в тысячу раз интересней и красивей. В звуках оркестра, в людских поющих голосах сказочный мир окрашивается яркими красками, сверкает огнями драгоценных камней. Музыка рассказывает сказки не хуже книг, размышляла Наташа, а может быть и лучше? Если бы я читала про Леля-пастушка, разве услыхала бы, как играет он на рожке? И Снегурочкин мотив я бы не услыхала... И Наташа почувствовала, что поняла что-то важное для себя, и, обращаясь то ли к подружкам, наполнявшим эту большую комнату, то ли к самой себе, то ли к Тон-Тонычу, который привел ее сюда, она чуть слышно прошептала: «Пусть... Пусть будет музыка всегда-всегда...».
Вошла старшая и сказала:
— Девочки, у царя Берендея заболел один из мальчиков-слуг. Кого-нибудь нужно нарядить в шаровары и поставить во дворце у дверей. Ну, кто пойдет? — спросила она и посмотрела на Наташу. Все тоже посмотрели на нее, и старшая сказала:
— Пусть она и пойдет. Ей интереснее всех. Ты же ведь там еще не бывала, да?