Разбудила Наташу музыка. Лежа с закрытыми глазами, Наташа долго слушала ее негромкие звуки. В музыке было что-то таинственное, и Наташе представился заповедный лес. «Хорошо бы, — мечтала Наташа, — проснуться однажды посреди такого леса, и чтобы играла музыка, и происходили всякие чудеса...» Ей очень не хотелось открывать глаза, но они у нее обычно вели себя так: вечером сами, помимо Наташиной воли, закрывались, а утром — сами открывались. Вот и сейчас ее глаза сами по себе открылись, Наташа вскрикнула: «Ой!»— и тут же зажмурилась. «Может быть, я еще сплю?» — пришло ей в голову. Тут Наташа раскрыла глаза широко-широко и уже не закрывала их ни на миг.
Она лежала на деревянной кровати в большой комнате с дощатыми полом и потолком, с бревенчатыми стенами. В открытое окно виделись мохнатые ветви сосен и елей, и было непонятно, в музыке ли, что звучала теперь еще отчетливее, слышались лесные голоса, или они доносились оттуда, из-за окна, где меж деревьев порхали птицы и шумел ветер.
Наташа стала оглядывать комнату. Она совсем не походила на те, какие бывают в городских квартирах. Тут были стол, сколоченный из толстых досок, длинные скамьи по стенам, в углу стоял большой сундук, расписанный синими и красными цветами. У двери стояла кадка, стянутая железными обручами, а над кадкой висели черпак, сделанный в виде уточки, и расшитое петухами белое полотенце. Но необычнее всего было то, что по стенам здесь и там сидели, ползли, змеились какие-то диковинные существа: хвостатые драконы, пучеглазые жабы, летучие мыши и всякая другая нечисть вроде леших, нетопырей, чертей и бесенят. Некоторые из них были страшны и безобразны, другие, наоборот, выглядели смешными и даже симпатичными. Присмотревшись, Наташа сообразила, что чудища-то эти всего-навсего разлапистые коряги и причудливо
изогнутые сучья. «Сюда бы еще тот пень, который топорщил зеленые замшелые усы», — подумала Наташа, — подумала и в тот же миг вспомнила и прогулку в парке, и беседку, и встречу с Тон-Тонычем, и его обещание... Значит, волшебство свершилось? Она легла спать у себя дома, а проснулась вот в этой горнице — разве это не волшебство?
Мысли у нее побежали одна быстрее другой, стали путаться, мешаться, и не успела Наташа привести их в порядок, как дверь отворилась и вошел...
Ну конечно, кто же другой? Вошел Тон-Тоныч, бородатый, веселый, с круглой бархатной тюбетеечкой на голове, одетый в длинный пестрый халат.
— Приветствую тебя в своих владениях, о синеглазая!— произнес он нараспев своим странным глуховатым голосом и, приложив руки к груди, низко поклонился. Наташа, сидя в кровати, тоже поклонилась, хотя и понимала, что у нее это не выглядит так торжественно.
— Тебя разбудила музыка? — продолжал Тон-Тоныч. — Что-то мои музыканты чересчур разыгрались с утра пораньше. Внимание! — обратился он неизвестно к кому и начал дирижировать.— Диминуэндо!.. Так... хорошо... Пиано... пианиссимо...
Музыка стала стихать и умолкла с последним взмахом его руки.
— Чудесно. Теперь пусть поют они, — сказал Тон-Тоныч, глядя на щебечущих птиц и открывая пошире окно. — А эта компания тебе не мешала спать? — спросил он и указал на чудовищ, которые были на стенах. — Нет? Прекрасно! Хотя они у меня и послушные, но, бывает, срываются со своих мест и начинают куролесить. Угомонить их тогда совсем не просто.
Пока он говорил, Наташа натянула платье, сунула ноги в сандалии, встала и даже успела прибрать постель.
— Молодец, — похвалил ее Тон-Тоныч. — За избушкой— ручей с ключевою водой. Умоешься — и милости прошу к столу.
До чего приятно плеснуть на заспанное лицо родниковой водицей, ткнуться носом в льняное полотенце; а потом сесть к столу, на котором уже лежат и дожидаются тебя крутобокие помидоры — ярко-красные, такие спелые и тугие, что лишь коснешься зубами — и брызнет сок во все стороны; лежат огурцы — ровные, гладкие, с холодными капельками влаги поверх зеленоватой вощеной кожицы; выстроились картофелины в мундирах и дымятся паром, еще неостывшие, будто они вот только что выкатились из горячего сражения и все не могут отдышаться; и стоит кувшин парного молока, прикрытый половиной круглого обдирного хлеба... Давно же Наташа не ела с таким аппетитом! Но, признаться, до Тон-Тоныча ей было далеко: тот отправлял в рот чуть ли не по целой помидорине, картошку лишь разок-другой перекидывал с руки на руку — и вот уж она очищена, а вот уж ее и нет! При этом он все время говорил, да такое говорил, что Наташа, заслушавшись, забывала жевать. Тогда Тон-Тоныч вставлял: «Ты ешь, ешь. Слушать слушай, а есть не забывай», — и продолжал говорить дальше.
— Это прежде было много волшебников, — рассказывал Тон-Тоныч. — На одну и ту же округу иногда приходилось по два или три волшебника, и это было очень неудобно. Решил ты, например, совершить волшебство, сотворил все как полагается, по правилам, а чары не действуют. Что такое, думаешь? Заглянешь в магию, полистаешь — может, забыл что-нибудь? Нет, все правильно. В чем же дело? Оказывается, неподалеку твой сосед-волшебник тоже принялся за работу, и одни чары создают помехи другим чарам. Как в радиоприемнике: включаешь, хочешь слушать музыку, но тут тебе вместе с музыкой еще и объявления передаются, а в общем, ни того, ни другого толком не слышно.
Так о чем это я? Да, волшебников было много, но потом число их стало уменьшаться. Стали они исчезать подобно африканским львам. То ли в природе что-то изменилось, то ли изменились сами люди, но только волшебников сейчас на свете считанные единицы. В волшебства теперь почти никто не верит, хотя волшебные сказки слушают и читают с удовольствием. Скажу тебе по секрету, в наше время просто невозможно быть только волшебником и не иметь второй профессии. Представь сама: спросят меня, чем я занимаюсь, а я отвечу: «Волшебник, волшебства совершаю». Люди примут мой ответ за шутку или сочтут меня ненормальным. Чтобы этого не происходило и чтобы мы, волшебники, могли на досуге предаваться своему занятию, многие из нас находят себе какое-нибудь дело, которое по своему духу близко к волшебству. Вот я, как тебе известно, избрал музыку. Музыка, подобно стихам или картинам, подобно всему, что зовется словом «искусство», — тоже волшебство. Многие музыканты, поэты, писатели, художники, артисты — настоящие волшебники, способные творить чудеса. И если хочешь знать, то я, например, не уверен, что выглядит большим волшебством: получить мороженое, появившееся неизвестно откуда, или оказаться там, где оживают... дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. Как по-твоему?
Наташа отвечать не могла, так как рот ее был полон, поэтому она закивала головой, что означало приблизительно следующее: шуточку с мороженым я помню, это было очень здорово, но теперь дела давно минувших дней мне в тысячу раз интересней. Тон-Тоныч точно так ее и понял.
— Очень хорошо, — сказал он, с хрустом отгрыз пол-огурца и многозначительно добавил: — Скоро как раз этими делами мы и займемся.
Они допили молоко и встали из-за стола.
— Спасибо, Антон Антонович, — вежливо поблагодарила Наташа своего хозяина, но тот вдруг замахал на нее руками и чуть ли не закричал:
— Нет, нет! Забудь! Не называй меня Антоном Антоновичем! «Тон-Тоныч», — как, насколько мне известно, зовут своего учителя ребята из музыкальной школы, — это имя и следует употреблять здесь, в Мире Сказочного Волшебства. — И он церемонно поклонился.
Изумленно смотрела Наташа на этого удивительного человека. Нет, что ни говори, с ним каждую минуту надо быть готовой к чему-то необычному. И когда Тон-Тоныч привел Наташу на лужайку перед домиком, где, волоча за собой длинную золотую цепь, разгуливал красивый сибирский кот, она решила не удивляться.
— «У Лукоморья дуб зеленый», — стала она декламировать и заметила, что кот, остановившись, внимательно посмотрел на нее. — «Златая цепь на дубе том. И днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом».
— Совершенно справедливо, — подтвердил Тон-Тоныч.— Это он. Он, действительно, чрезвычайно ученый. Во всем, что касается знания сказок, пения и вообще музыки, — ему нет равных.
— Как вас зовут? — спросила Наташа, обращаясь к коту.
— Кот Нестор, — поспешно ответил Тон-Тоныч.
— Здравствуйте, Кот Нестор, — сказала Наташа, и кот несколько раз повел хвостом из стороны в сторону.
— А что, он разве не разговаривает? — поинтересовалась Наташа.
— Почему же? — возразил Тон-Тоныч и, взяв Наташу под руку, повел к дому. — Конечно, разговаривает. Но услышать его речь можно не всегда и далеко не каждому. После того, что я рассказал о волшебниках, тебе легко, наверное, понять, что ученые коты вынуждены постоянно делать вид, будто они ничем не отличаются от тысяч и тысяч себе подобных котов и кошек. Так удобней. Как я говорил тебе, сейчас многие склонны считать все это устаревшим—и волшебства, и ученых котов, и сами сказки... Да что там! — Тон-Тоныч сокрушенно махнул рукой. — Взгляни на мою избушку. Ты видишь, она стоит на обыкновенном кирпичном фундаменте. А ведь в давние времена избушка стояла на курьих ножках и могла поворачиваться. Но в этих местах поселилось очень уж много людей, и ножки пришлось закрыть.
— Ой, — подскочила от восторга Наташа, — они и сейчас там, за этим, как его... кирпичным фундаментом?
— Нет, — сказал Тон-Тоныч. — Когда сделали фундамент, под избушкой стало несколько сыровато, и у ножек началось нечто похожее на ревматизм. Они и ушли.
— Как ушли? — поразилась Наташа.
— Так, взяли и ушли. Куриные ножки ушли по дорожке.
Вдруг Тон-Тоныч прислушался, взглянул на часы и озабоченно произнес:
— Нам пора. Поступим так: я приму вид обыкновенный, а ты — вид невидимый. Жди меня здесь.
Тон-Тоныч скрылся в избушке и мгновение спустя вновь появился, но уже одетым в обычный темный костюм, со своим неизменным портфелем в руке. Он так быстро зашагал по тропинке, ведущей от избушки куда-то в лесок, что Наташа еле за ним поспевала.
— Ты, конечно, сама этого замечать не будешь, — объяснял по дороге Тон-Тоныч, — но на некоторое время ты станешь невидимкой. Поэтому веди себя очень осторожно, а главное, не говори ни слова. Старайся, чтобы на тебя не натыкались, и вообще будь тише воды, ниже травы. Там, куда мы сейчас попадем, не любят, если замечают постороннего. Тебе все понятно?