Всё-таки надо посетить Кейптаун, это его долг. А для внуков это будет настоящий праздник, увлекательное путешествие в неведомый край, ничуть не омрачённое мыслями об умершем дяде, ведь они его никогда не видели. И он начал собираться в путь, но тут опять — во второй раз за месяц — в его жизни всё перевернулось вверх дном.
Даже теперь у дверей его кабинета каждое утро ожидал десяток-другой посетителей. Не так много, как в былью дни, однако вполне достаточно. Но чтобы среди них оказался доктор Хакнесс?!.
При виде этой худой нескладной фигуры он невольно замедлил шаг. Кровь ударила в лицо и сердце забилось чаще от воспоминания о былых схватках на заседаниях комиссии и бурных радиотелефонных разговорах, от которых в эфире искры летели. Тут же он взял себя в руки. Всё это позади, ушло безвозвратно — во всяком случае для него.
Хакнесс встал и нерешительно подошёл к нему. За последние недели Стилмен привык к этому: каждый, кого он встречал, испытывал замешательство и неловкость от старания избежать запретной темы.
— Здравствуйте, доктор, — сказал он. — Ничего не скажешь: сюрприз. Вот не ждал увидеть здесь вас.
Он не мог удержаться от этого маленького выпада, и приятно было убедиться, что стрела попала в цель. Впрочем, укол был безболезненным, он понял это по улыбке доктора.
— Сенатор, — Хакнесс говорил очень тихо, Стилмену пришлось даже нагнуться, чтобы его расслышать. — У меня есть для вас чрезвычайно важное известие. Мы можем переговорить наедине? Всего несколько минут.
Стилмен кивнул, хотя у него было своё собственное мнение — что теперь важно, а что нет, и слова учёного не пробудили в нём особенного любопытства.
Хакнесс заметно изменился с их последней встречи семь лет назад. Теперь он выглядел куда более уверенным в себе, даже самонадеянным, исчезла нервозность, из-за которой его свидетельские показания звучали так неубедительно.
— Сенатор, — заговорил гость, едва они вошли в кабинет. — То, что я сейчас скажу, потрясёт вас. По-моему, вас можно вылечить.
Стилмен тяжело упал в кресло. Этого он никак не ожидал. С самого начала он твёрдо сказал себе: никаких тщетных надежд, только глупец тратит силы на борьбу с неотвратимым — и примирился с судьбой.
На мгновение он онемел, потом взглянул на своего старого врага и через силу заговорил:
— Откуда вы это взяли? Все мои врачи…
— Бог с ними, они не виноваты, что отстали на десять лет. Посмотрите вот это.
— Что это такое? Я не понимаю по-русски.
— Последний выпуск советского «Вестника Космической Медицины». Пришёл несколько дней назад, и мы сразу, как обычно, сделали перевод. Вот, я отчеркнул, заметка о новейших исследованиях на космической станции «Мечников».
— Что за станция?
— Как, вы не знаете? Это же их Космическая больница, они смонтировали её как раз под Большим радиационным поясом.
— Продолжайте. — Стилмен говорил с трудом. — Просто я забыл название.
Он надеялся спокойно закончить свою жизнь, но прошлое настигло его…
— Конечно, заметка довольно скупая, но многое можно вычитать между строк. Это, так сказать, первая ласточка, чтобы закрепить за собой приоритет, пока будет написан полный отчёт. Заголовок:
«ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НЕВЕСОМОСТИ НА БОЛЕЗНИ КРОВЕНОСНОЙ СИСТЕМЫ»
Они искусственно вызывали сердечные заболевания у кроликов и хомяков, потом забрасывали их на космическую станцию. Там же, на орбите, всё невесомо, нагрузки на сердце и мышцы почти никакой. А в итоге — то самое, что я пытался втолковать вам ещё несколько лет назад. Приостанавливается развитие даже самых тяжёлых заболеваний, а многие и вовсе излечиваются.
Небольшой кабинет с полированными панелями, который столько лет был центром его мира, ареной множества совещаний, кузницей всевозможных планов, вдруг стал нереальным. Воспоминания были куда ярче: он снова был на заседании, состоявшемся осенью 1969 года, когда обсуждали — и яростно критиковали — итоги первых десяти лет деятельности Национального управления аэронавтики и космонавтики.
Он никогда не занимал поста председателя сенатской Комиссии по астронавтике, зато был её самым деятельным и речистым членом. Именно там он завоевал славу блюстителя казны, человека трезвого, которого никаким учёным мечтателям- утопистам не провести. Он вполне преуспел, и с тех пор его имя редко сходило с первых полос. И не потому, чтобы он очень увлекался наукой и космосом, просто у него было безошибочное чутьё на злободневные вопросы.
Точно в его мозгу включилась запись давнишних событий…
— Доктор Хакнесс, вы — Технический директор Национального управления аэронавтики и космонавтики?
— Совершенно верно.
— Здесь передо мной лежат данные о расходах НУАК за период 1959–1969 годов, цифры внушительные. Истрачено 82547450000 долларов, на 1969/70 финансовый год вы запрашиваете более десяти миллиардов. Хотелось бы услышать, что мы можем ожидать взамен?
— С удовольствием расскажу, сенатор.
Так начался тот разговор: строго, но не враждебно. Враждебные нотки появились чуть погодя. Он сам знал, что они неоправданны: у любой большой организации бывают слабости и неудачи. А когда речь идёт об организации, которая в буквальном смысле слова метит в звёзды, стопроцентного успеха требовать нельзя. С самого начала было ясно, что штурм космоса обойдётся в деньгах и в человеческих жизнях по меньшей мере так же дорого, как завоевание воздуха. За десять лет погибло около ста человек — на Земле, в космосе, на бесплодной поверхности Луны. И теперь, когда поунялась лихорадка, отличавшая начало шестидесятых годов, общественность начала задавать вопрос: «Ради чего?». Стилмен сразу смекнул, что не худо стать рупором вопрошающих голосов. Он действовал холодно и расчётливо; требовался козёл отпущения — к несчастью доктора Хакнесса, он был словно создан для этой роли.
— Хорошо, доктор Хакнесс, я понимаю, как много сделали космические исследования для улучшения коммуникаций и прогнозов погоды. Уверен, что все это ценят. Но это почти целиком достигнуто с помощью автоматических ракет без экипажа. Меня — и не только меня — тревожит иное: огромные расходы на программу «Человек в космосе» и её весьма ограниченная отдача. Начиная с первых циклов программы — «Дайна-Сор» и «Аполлон», — мы запустили в космос миллиарды долларов. А итог? Горстка людей может провести несколько не таких уж приятных часов за пределами атмосферы и достичь при этом не более того, что можно сделать с помощью телевидения и автоматических приборов — притом гораздо лучше и дешевле. А человеческие жертвы? Никто из нас не забудет криков, которые неслись в эфир, когда ИКС-21 сгорел, возвращаясь на Землю. Что даёт нам право посылать людей на такую смерть?
Он хорошо помнил напряжённую тишину, которая воцарилась в зале заседаний после его выступления. Он задал обоснованные вопросы, и на них надо было отвечать. Разумеется, нечестно было облекать их в столь риторическую форму, а главное — припирать к стене человека, не способного постоять за себя. Против фон Брауна или, скажем, Риковера Стилмен никогда бы не применив такую тактику, они сумели бы дать ему сдачи. Но Хакнесс не обладал даром оратора; если он и был способен на сильные чувства, то держал их про себя. Он был видный учёный, способный организатор — и никудышный докладчик. Хакнесс оказался лёгкой добычей для Стилмена. Газетчики наслаждались; кто-то из них поспешил приклеить ему прозвище: неудачник Хакнесс.
— Теперь, доктор, о вашей космической лаборатории на пятьдесят человек… Во сколько она обойдётся?
— Я уже говорил: около полутора миллиардов.
— А ежегодные эксплуатационные расходы?
— Не больше двухсот пятидесяти миллионов.
— Вы извините нас, если мы, учитывая судьбу прежних расчётов, отнесёмся к этим цифрам с известным недоверием. Но даже если допустить, что расчёт верен, — что мы получим за эти деньги?
— Мы сможем учредить нашу первую крупную исследовательскую лабораторию в космосе. До сих пор приходилось ставить эксперименты в тесных кабинах плохо приспособленных кораблей, выполняющих, как правило, другие задания. Нужна постоянная лаборатория-спутник с людьми на борту. Без этого не будет дальнейшего прогресса. Астробиология не может развернуться по-настоящему…
— Астро… как вы сказали?
— Астробиология, изучение живых организмов в космосе. Русские основали эту науку, когда запустили на Втором спутнике Лайку, и они по-прежнему опережают нас в этой области. Однако исследование насекомых и беспозвоночных, по сути дела, ещё не начиналось. Вообще изучались только собаки, мыши, обезьяны.
— Понятно. Правильно ли будет оказать, что вы просите ассигнований на создание зоопарка в космосе?
Смех, прокатившийся по залу, помог похоронить проект. И его самого, подумал теперь Стилмен…
И кроме себя, некого упрекать. Доктор Хакнесс, пусть не очень убедительно, пытался обрисовать выгоды, которые могла бы дать космическая лаборатория. Особенно он подчеркнул медицинскую сторону вопроса, ничего определённого не обещал, но перечислил возможности. Так, хирурга, по его словам, могли бы разработать новые операции в условиях, где все органы невесомы; свободный от груза тяготения человек будет, вероятно, жить дольше, ведь сердцу и мышцам там придётся гораздо легче. Да-да, он говорил и о сердце, но это нисколько не занимало тогда сенатора Стилмена — здорового, честолюбивого, озабоченного тем, чтобы дать хороший материал газетам…
— Почему вы пришли ко мне с этой новостью? — глухо сказал он. — Нельзя было дать мне умереть спокойно?
— В том-то и дело, что рано терять надежду! — нетерпеливо ответил Хакнесс.
— Только потому, что русские вылечили несколько хомяков и кроликов?
— Они сделали гораздо больше. Я показал вам предварительные сообщения, новости годичной давности. Они не хотят возбуждать ложных надежд, вот и не шумят.
— Откуда вам это известно?
На лице Хакнесса отразилось недоумение.
— Очень просто: я позвонил своему коллеге, профессору Станюковичу. Он сейчас на станции «Мечников», уже это показывает, сколь большое значение они придают этим исследованиям. Мы с ним старые друзья, и я позволил себе сказать о вашей болезни.