Проблеск надежды может произвести действие столь же мучительное, как и её исчезновение. Вдруг стеснилось в груди… Уж не последний ли это приступ? Но судорога, вызванная волнением, тотчас прошла, звон в ушах стих, и он услышал голос доктора Хакнесса;
— Он спросил, можете ли вы сейчас прибыть в Астроград. Я обещал узнать. Если вы готовы, завтра утром есть подходящий рейс, в десять тридцать из Нью-Йорка.
Завтра он обещал поехать с внуками в зоопарк; впервые он их подведёт. Чувство вины кольнуло его, и понадобилось некоторое усилие, чтобы ответить:
— Я готов.
Несколько минут огромный межконтинентальный ракетоплан, постепенно гася скорость, падал вертикально вниз из стратосферы, но полюбоваться Москвой сверху не пришлось. На время посадки телеэкраны выключались, пассажиры очень плохо переносили зрелище летящей навстречу земли.
В Москве он пересел в уютный, хотя и несколько устаревший турбовинтовой самолёт. Летя на восток, навстречу ночи, он наконец смог улучить минуту, чтобы поразмыслить. Казалось бы, чего тут колебаться, и всё же: так ли уж он рад тому, что его участь оказалась под вопросом? Совсем недавно всё было предельно просто, а теперь жизнь вдруг опята усложнилась, открылись возможности, на которых он уже поставил крест. Прав был доктор Джонсон: ничто не действует так умиротворяюще на душу человека, как сознание того, что завтра его повесят. Во всяком случае, обратное справедливо: ничто не вызывает такого смятения, как мысль о возможной отмене приговора.
Сенатор спал, когда они приземлились в Астрограде, «космической столице» СССР. Разбуженный лёгким толчком, он в первый миг не мог понять, где находится. Уж не приснилось ли ему, что он облетел вокруг половины земного шара в погоне за жизнью? Нет, это не сон, но погоня вполне может оказаться тщетной.
Двенадцать часов спустя он всё ещё ждал ответа. Сняты показания приборов, кончилась полная грозного смысла пляска световых пятнышек на экране кардиографа. Привычная обстановка медицинского обследования и тихие, уверенные голоса врачей и сестёр помогли ему успокоиться. Он отдыхал в неярко освещённой приёмной, где его попросили обождать, пока совещаются специалисты. Только русские журналы да портреты бородатых пионеров советской медицины напоминали, что он не у себя на родине.
Сенатор был не единственным пациентом. Человек двенадцать мужчин и женщин всех возрастов сидели вдоль стены с журналами в руках, стараясь выглядеть непринуждённо. Никто не разговаривал и не пытался привлечь внимания остальных, каждый замкнулся в своей хрупкой скорлупе, взвешенный между жизнью и смертью. Несчастье объединяло их, но не располагало к общению. Казалось, их отделяет от остального человечества такая же пропасть, как если бы они уже летели в космические дали, где крылась их единственная надежда.
Но в дальнем углу комнаты можно было видеть исключение. Молодые люди — от силы двадцать пять лет каждому — прильнули друг к другу с видом такого отчаяния, что поначалу только раздражали Стилмена. Как ни тяжело их горе, строго сказал он себе, нужно же с другими считаться. Надо уметь скрывать свои чувства, особенно в таком месте.
Однако досада быстро сменилась жалостью. Кто может равнодушно смотреть на страдания двух искренне любящих сердец? В полной тишине, прерываемой лишь шелестом страниц да скрипом стульев, текли минуты, и постепенно его сочувствие переросло в душевную боль.
Интересно, кто они? У молодого человека нервные умные черты; возможно, художник, или учёный, или музыкант — трудно сказать. Его подруга ждёт ребёнка. Простое крестьянское лицо, как у многих русских женщин… Её нельзя назвать красавицей, но грусть и любовь придали ей необычную прелесть. Стилмен не мог оторвать от неё глаз; казалось бы, никакого сходства, и всё-таки она чем-то напоминала ему Диану. Тридцать лет назад, когда они вместе выходили из церкви, он видел тот же свет в глазах своей жены. Он почти успел его забыть. Кто виноват в том, что свет потускнел — она или он сам?
Вдруг кресло под ним вздрогнуло. Неожиданный сильный толчок тряхнул здание, будто где-то за много миль ударил по земле исполинский молот. Землетрясение? Но тут же Стилмен вспомнил, где находится, и стал считать секунды.
На шестидесятой он сдался: видимо, звукоизоляция настолько надёжна, что воздушная звуковая волна до него не дошла. Лишь ударная волна, передавшись сквозь почву, говорила о том, что в небо ушёл тысячетонный груз. А ещё через минуту он услышал далёкий, но явственный звук — словно где-то на краю света бушевала гроза. Выходит, расстояние намного больше, чем он думал. Какой же гул стоит в месте запуска?..
Но Стилмен знал: когда он взлетит в небо, гром не будет его беспокоить, стремительная ракета опередит звук. И перегрузки он не почувствует, ведь его тело будет покоиться в ванне, наполненной тёплой водой. Удобнее даже, чем в этом мягком кресле.
Далёкий гул ещё нёсся от рубежей космоса, когда отворилась дверь и сестра поманила сенатора. Он чувствовал, как много глаз провожают его, но не обернулся, идя за приговором.
На всём пути обратно из Москвы телеграфные агентства настойчиво пытались связаться с ним, но он отказывался подойти к радиотелефону.
— Скажите, я сплю я меня нельзя беспокоить, — попросил он стюардессу.
Кто напустил их? — спрашивал он себя. Его злило это вторжение в его личную жизнь, а ведь сколько лет он чурался уединения и лишь за последние недели познал его прелесть. Так можно ли корить репортёров и комментаторов, если они считают его прежним Стилменом?
Когда ракетоплан приземлился в Вашингтоне, сенатора ждали. Он знал большинство журналистов по имени, среди них были старые друзья, искренне обрадованные новостью, которая опередила его.
— Ну как, сенатор, — спросил Маколей из «Таймс», — приятно вернуться в строй? Ведь это верно, русские берутся вас вылечить?
— Они хотят попробовать, — осторожно ответил Стилмен. — Речь идёт о новой области медицины, точно ничего сказать нельзя.
— Когда вы отправляетесь в космос?
— Через несколько дней, как только улажу здесь кое-какие дела.
— И когда вы вернётесь, если лечение поможет?
— Трудно сказать. Даже если всё пройдёт благополучно, я пробуду там не меньше полугода.
Он невольно взглянул на небо. На рассвете и на закате — даже днём, если точно знать, куда смотреть, — «Мечников» отчётливо выделялся на небе, он был ярче любой звезды. Впрочем, теперь спутников стало так много, что только специалист мог отличить один от другого.
— Полгода, — произнёс один из журналистов. — Значит, выборы пройдут без вас.
Уши и микрофоны ждали ответа сенатора. Стоя у трапа, вновь очутившись в центре всеобщего внимания, он ощутил былой подъём. Это будет эффектно: он вернётся из космоса новым человеком и опять выйдет на политическую арену! Кто из кандидатов сможет соперничать с ним!.. Он уже чувствовал себя жителем Олимпа, полубогом и заранее представлял себе, как использует это в предвыборной кампании.
— Дайте мне время во всём разобраться, — сказал он. — Потом я займусь планами. Обещаю, мы ещё встретимся до того, как я покину Землю.
«До того, как я покину Землю». Отличная, драматическая фраза. Он всё ещё в уме смаковал её ритм, когда увидел выходящую из здания аэропорта Диану.
Она уже переменилась (да и он сегодня не тот, каким был вчера). В её глазах появились настороженность и отчуждённость, которых не было два дня назад. Яснее любых слов лицо Дианы говорило: «Значит, всё начинается сызнова?» И хотя день был тёплый, ему вдруг стало холодно, точно он простудился на далёких сибирских равнинах.
Но Джо и Сьюзен с прежним пылом бросились к деду. Он подхватил их, обнял и спрятал лицо в пушистых волосах, чтобы камеры не заметили внезапно брызнувших слёз. И, ощутив тёплые токи чистой, бескорыстной детской любви, он понял, какой выбор сделает.
Только внуки видели его свободным от зуда честолюбия — так пусть же навсегда запомнят его таким, если они вообще будут его помнить.
— Вы заказывали селекторный разговор, мистер Стилмен, — доложил секретарь. — Включаю на ваш личный экран.
Повернувшись вместе с креслом, сенатор очутился лицом к лицу с серым прямоугольником на стене. Одновременно прямоугольник раскололся пополам. В правой половине он видел кабинет, напоминающий его собственный и удалённый от него всего на несколько миль. Зато в левой…
Профессор Станюкович, одетый лишь в шорты и фуфайку, парил в воздухе в полуметре над своим креслом. При виде посторонних он ухватился за спинку, подтянулся, сел и пристегнулся матерчатым поясом. Позади него выстроилась целая батарея различных аппаратов. А за переборкой простирался космос.
Первым, с правого экрана, заговорил доктор Хакнесс.
— Мы ждали вашего звонка, сенатор. Профессор Станюкович говорит, что всё готово.
— Следующий корабль будет через два дня, — сказал русский учёный. — С ним я возвращусь на Землю, но надеюсь сперва встретить вас на станции.
Его голос звучал неожиданно звонко в оксигелиевой атмосфере. Но только это и напоминало о расстоянии, помехи отсутствовали. Хотя Станюкович был в тысячах миль от Земли и мчался в космосе со скоростью четырёх миль в секунду, его было видно так хорошо, словно он сидел в одном кабинете со Стилменом. Сенатор слышал даже тихое жужжание электромоторов в отсеке учёного.
— Профессор, — заговорил Стилмен, — мне хотелось бы сперва задать несколько вопросов.
— Пожалуйста!
Вот теперь расстояние дало себя знать: ответ Станюковича дошёл не сразу; видимо, станция сейчас летит над противоположной стороной Земли.
— В Астрограде я видел в клинике много других пациентов. Можно узнать — по какому принципу отбирают больных для лечения?
Пауза затянулась, на этот раз явно не из-за медлительности радиоволн. Наконец Станюкович ответил:
— Отбирают тех, у кого больше надежд на излечение.
— Но у вас, наверное, очень мало места. А кроме меня, — ещё много желающих.
— Я не совсем понимаю… — вмешался доктор Хакнесс озабоченно. Чересчур озабоченно.