— Да не надо. Ерунда небось. Опять чего-нибудь напутала.
— И нет. Не ерунда. И мама знает, — проговорила Ия, прикрыв рот ладонью. Видно, секрет в самом деле так и рвался у нее наружу. Николка забыл про червей.
— А я сегодня буду в бинокль смотреть…
— Дашь мне?
— Не дам. Ты мне не говоришь…
— Я скажу, — живо сдалась Ия, но губ еще не разжимала.
— А мне и не надо. Буду смотреть…
— Дай мне. Скажу секрет. Интересный, — странным шепотом пообещала Ия.
У Николки маленькие мурашечки заерзали по спине.
— Ладно, дам, — сказал он быстро. — Говори.
Ия с трудом проглотила слюну, отняла руку ото рта и тем же шепотом сообщила:
— У меня… зуб выпал!
— Фу, бестолкуха! Да я же это сразу увидел. Только ты рот открыла.
Ия растерянно моргала белыми ресницами и опять придерживала губы рукой.
— Шекрет, — передразнил Николка. — Шепелявая стала. Кому нужен такой шекрет. Да не держи ты свою дырку от зуба. Не денется никуда.
Бестолкуха и есть бестолкуха. Больше ничего и не скажешь. Нечего с ней и водиться.
Иина бабушка уселась на низкой скамеечке:
— Цып-цып-цып! А у Иечки зубок выпал. Ма-ахонький. Цып-цып! Ты не видел? Покажи, Иечка.
Да что они все с этим зубом? Ну и семья! Событие какое! Да у Николки уж сколько выпадало, он их бросал, и все. Ия держала на ладони свой зуб. Курам на смех, как говорят, цыплятам даже. С гречневое зернышко, не больше.
— Да это что, — сказал Николка. — Ты видала настоящий зуб? Вот такой. — Он прочертил на вытянутой руке дальше ладони.
— Батюшки! У кого же такой зуб? — спросила бабушка.
— У меня. Да нет, у кашалота. Что вы так смотрите? Есть такие киты.
— На что же нам такой зуб. Цып-цып-цып! Нам махонький надо. Кши, не лезь. Мы не киты.
— Думаешь, вру, да? Думаешь, вру? — допрашивал Николка ни в чем не повинную Ию. — Идем покажу.
Из ящика под кроватью Николка достал еще ящик, а из него коробку. А уж из нее…
— На, гляди. Вру, да?
— Какой ро-ог! — сказала Ия и приставила его ко лбу.
— Да не рог! Тьфу ты! Говорю же, зуб кашалота. Это вот настоящий, не стыдно показать.
Зуб, правда, был пустой внутри и больше походил на рог.
— А что ты с ним делаешь? — спросила Ия.
— Да ничего. Это тебе не игрушка. Редкая вещь. Поняла? Храню с другими ценностями.
Ия посмотрела на ящик, в котором лежали другие ценности. Затем подумала и очень просто сказала:
— Из него можно газированную воду пить.
Николка хотел закричать: «Ты что? Соображаешь?..» — но вдруг представил, что, если сказать знакомой газировщице не как всегда: «Тетя, еще стаканчик», а «Еще зубочек, с сиропом» — будет неплохо. Это Ийка хорошо придумала. Стоит с ней водиться.
Николка облазил все кусты за сараем. Ничего, кроме ржавого крючка и зеленого совочка, не попалось. Совочек Ийкин, надо отдать. Крючок будет Николкин, пойдет в ящик с ценностями. А вот еще и колесико. Николка дернул и вытащил залепленную глиной лошадку. Тоже Ийкина.
«Эх, чудачка, — подумал Николка про Ию. — От дождя бежала, все растеряла».
Он постучал совком по лошадиной спине, по выгнутой шее… Сухая глина посыпалась в дырочки Николкиных сандалий. Вот сандалии полны, лошадка очищена и поставлена на крыльцо хозяйки. Николка скромно сидит на своем порожке.
— Я знаю, — сказала Ия, как только подошла, — это ты Борьку оскорбил.
— Чего-о? — закричал Николка. — Чего-чего?
— Оскорбил. Борьку.
— Я-а? — Николка закричал бы сильнее, но что-то булькнуло у него в горле. Наверно, опять это… как оно? Возмущение.
Н-ну уж! Мало того, что бестолковая, еще врет! Никого Николка не оскорблял! Не будет он с ней водиться! Не будет! Не будет! Надо было выпалить все это ей в лицо, но возмущение сжало Николке рот. Но у Ии рот был свободен, она сказала:
— Оскорбил. Спасибо тебе. Я видела — совком.
Что такое? Оскорбил — спасибо? Как это она сказала? «Ошкор-бил. Шпашибо. Шавком».
«Лошадка! — догадался Николка. — Оскоблил совком». Фу-у ты! Ну кто же так говорит? И кто коня называет Борькой? Что теперь делать? Раз «шпашибо» — придется водиться.
Николка в затруднении. Непонятная она все-таки какая-то. Совсем даже непонятная. Просто не знаешь: хорошая или нехорошая? И еще не знаешь: водиться или не водиться?
Мишка счастливый
Это хорошо, что дождь. Это здорово. Вот когда пригодится старый зонт, который чуть было не выбросили.
Мишка вышел с этим зонтом во двор и стал открывать его. Зонт вздрагивал, хлопал, как крылья большой испуганной птицы, а Мишка стоял под дождем и думал, что это здорово — такой дождь. Наконец зонт дернулся, скрипнул спицами и раскрылся. Ну, чего еще надо? В ботинках хлюпает вода, а сверху… а уж сверху-то это всякому понятно: косые струи бьют глухой дробью в этот самый зонт, который чуть было не выбросили. Теперь он тугим парусом бьется над головой. Жалко только, что никто не видит: все разбежались. Мишка постучал в окно Толику:
— Выходи!
— Меня бабушка не пустит.
— Так она же ушла, твоя бабушка. Стоит теперь где-нибудь в чужом парадном.
— Ну тогда я галоши не найду. Куда-то бабушка убрала…
— Зачем галоши? У меня их сроду не было.
Хорошо Мишке: бабушки у него нет, галош нет, не то, что Толику.
— Ну выходи, а то дождь перестанет.
С Мишкиного зонта льется вода за воротник, на коленки, а Мишка стоит и улыбается. Опять же ему хорошо. А Толик не любит, когда на него льет, а уж за шиворот… брр… не переносит.
— Ну выходи. Боишься?
Да почему боится? Просто человек не хочет, не может, не переносит. И ботинки будут мокрые, дома все догадаются, что он по лужам ходил. Мишке-то хорошо, у него никого нет, одна тетка, и та целый день на работе.
Когда дождь стал тише, Толик взял мамин зонт и все-таки вышел.
— Не вытерпел! — закричал Мишка. — Теперь плохо льет. Давай под трубу встанем.
— Да ну… Зря только вышел. Лучше домой пойду… рисовать.
— А чего ты рисуешь?
— Да то же опять. Учитель перерисовать велел, — вздохнул Толик.
— А ты брось.
— Нельзя. Я способный.
— А гоголь-моголь ты еще ешь?
— …Не всегда.
— А ты не ешь, раз противно. Я чего не хочу, того не делаю.
— А уроки ты всегда хочешь?
— Ну, уроки надо.
— А в магазин тебя каждый день посылают, ты хочешь?
— И это надо. Сказал тоже. Не купишь — не поешь. И не каждый день. День — я, день — тетя Маня.
Мишка нагнулся и поднял кривую железку:
— Пригодится для моторки. Тот болт ты не потерял? Потерял, да? Чего молчишь?
— Его… мама выбросила.
— Ка-ак? — закричал Мишка и схватил товарища за свитер. Его зонт стукнулся о Толиков и закрылся. Мишка стоял под дождем и орал: — Такой болт выбросили! Обалдели! Где теперь найдешь такой болт?
Толик моргал и пятился к стене. Мишка отпустил его и сказал уже тише:
— Эх, ты-ы! Знал ведь, что он нужен. Как теперь делать будем?
— Я не буду… Мне глиссер купили.
— А-а, — протянул Мишка недобрым голосом, — купи-или. — И плюнул. Нет, не на Толиковы ботинки, конечно, а рядом. — Готовые — барахло. Ломаются быстро. Я свой сделаю.
— Зачем свой? Вместе будем пускать. А у нас он все равно бы не вышел, как тот, помнишь?
— Чего тот? После того я еще делал, он знаешь, как ходил? Вот попрошу резину от шин у дяди Сергея и сделаю мотор на тыщу оборотов. Обгонит твой восьмирублевый глиссер. Тебе за восемь купили?
— Не знаю.
— За восемь двадцать. Я знаю.
А вот и дядя Сергей приехал. Он привез на грузовой машине клубнику в маленьких корзиночках. Мишка подбежал к нему и стал разговаривать. Рабочие уже открыли кузов и передавали корзиночки из рук в руки, как ведра на пожаре.
— Помогай, друзья! Получите по горсти.
Мишка бросил свой зонт в кабину и побежал помогать. Толик стоял в стороне.
— Чего же ты? — крикнул ему рабочий. — Здоровый какой…
Толик отошел от этих людей, которых он стеснялся и которые ему как-то не нравились. А Мишке было хорошо. А когда выгрузили машину и ему насыпали в газетный кулек клубники — было здорово.
— Ну садись, — сказал дядя Сергей, — до бензоколонки довезу. Садись и ты, — махнул он Толику.
— Я не хочу.
Мишка сел в кабину и высунулся в окно. Рот у него был измазан клубничным соком:
— Не бойся, обратно вместе добежим!
— Да ну…
— Что за товарищ у тебя странный! — удивился дядя Сергей. — На машине кататься не хочет, клубники не хочет…
Грузовик развернулся и поехал к воротам.
«А чего тут особенного? — обиделся Толик. — Странный…» Он остался один под раскрытым зонтом, хотя дождь давно уже кончился. И ничего он не странный… На машине он ездит часто, а от колонки идти далеко. А клубнику он просто не любит, она надоела.
Хорошо Мишке: он много чего хочет, много чего любит. Мишка счастливый.
Полчаса без мамы
— Витя, я скоро вернусь. Лешенька спит, не шуми. Если проснется, сразу покачай тихонько, а из коляски не вынимай.
Витя закивал головой, ладно, мол, понятно. Чего ему шуметь, когда он уроки делает?
Минут через десять тюлевая накидка на коляске зашевелилась. Витя подошел и стал качать. Тихонько, как мама велела. Лешка открыл глаза, глянул на Витю и заревел. Ну вот, и что за человек, только и знает реветь! При маме еще ничего, а как ее нет — беда. Витя стал трясти сильнее. Голова у Лешки качалась на подушке из стороны в сторону, но он не засыпал, а кричал все громче.
— Рева ты корова! Больше ты никто! А-а-а, ы-ы-ы, му-у! — передразнил Витя братца и приставил ко лбу из пальцев рога. Лешка на секунду перестал, послушал, а потом опять: «А-а-а!» Ух ты, жарко стало. И у Лешки волосы к вискам прилипли.
— Вылезай, рева несчастная, уроки делать не даешь!
Витя вынул брата из коляски, поставил на пол.
— Эх, подожди, босиком нельзя, — и посадил обратно. Лешка снова заревел.
— Да замолчи ты, кому говорят. Выну сейчас. Я же обуть тебя хочу. Где твои эти… как их… гусарики? — Витя ворошил подушки на диване, разбрасывал игрушки. — Да перестань! Для тебя же стараюсь, — и сам чуть не плакал. — Где гусарики!! — крикнул он наконец что есть мочи.