— У-у-у-у!!!!
Я орал с остальными совершенно искренне. Второе место в Системе — это круто! Конечно, это не рейтинг Земли, но тем не менее.
— А-а-а!
— Крис-ти мо-ло-дец! Крис-ти мо-ло-дец!
К Кристи все лезли обниматься, а она все так же сверкала зубами и не переставала смеяться.
— Предлагаю выпить за это!
— Ребята, мы сидим с будущей профессиональной поэтессой!
— А думаете, я уйду из Системы на Землю? — возражала Кристина, -да никогда в жизни! Вы что -думаете, я ради Службы тут?
Она даже фыркнула от такого предположения. Я встал.
— Ну так как насчет выпить? Я лично всегда считал «Глаза Змеи» великим произведением. Уверен, что надо подавать сборник на рейтинг Земли!
— Ха! Земляшки… Они понятия не имеют о Пространстве, — вмешался Бо.
— Сначала пьем!
Я осушил бокал. Это уже третий на сегодня — и все с этанолом. Мне стало почти весело. Почти легко. Почти так же, как месяц назад…
Альбина — евроазиатка, как и я, румынско-китайского происхождения — взяла гитару, пробежалась по ладам. Кристина поднялась, протянула руки к Бо. Мне вдруг вспомнилось, что в древние времена тридцатилетие девушки считалось чуть ли не концом ее молодости. Гитаристка подключила оркестровку на инструменте, и старинное танго резко потянуло в ритм.
Первыми встали Кристина и Бо, сбрасывая ботинки — подошвы у магнитные, иначе трудно ходить. А вот танцы в Системе, при низкой гравитации — особый вид искусства, и Кристина специально им занималась. Народ жаждал зрелища. Бо откинул пару стульев в стороны, освобождая место — и подхватил партнершу, уже начавшую входить в ритм. Это удивительное зрелище — как танцоры взлетают к потолку и медленно опускаются к полу, одновременно совершая сложные ритмичные движения. Алое платье медленно крутилось вокруг темной, ладной фигуры Кристи, белая рубаха Бо блестела, как снег; Кристина была одного роста с китайцем, но это не мешало ему вертеть и подхватывать партнершу на руки; мелькало алое, белое и черное, руки и ноги; ритм захватил всех, и народ постукивал и похлопывал в такт танцующим. Танго сменилось попурри из современных мелодий, танцоры импровизировали. Бо бросал Кристи вверх, она делала немыслимые сальто, потом ребята вместе, как две птицы, кружились в воздухе. Некоторые уже повскакали с мест — невозможно усидеть под такую музыку.
— Танцуют все! — крикнула Альбина. Пары закружились рядом с именинницей. Передо мной вдруг очутилась Амала с «Двойки». Как и почти все, она была в обычном комбезе, только черные волосы распустила по плечам и вплела цветы; в темных глазах сияли звезды.
— Стани? Пойдем?
Я встал. Танцор я, честно говоря, так себе, но и Амала, вопреки стереотипам об индийской крови, все-таки не Кристи. Так или иначе, мы справлялись с ритмом, и ритм даже захватил меня, я точно угадывал движения партнерши, раза два даже умудрился прокрутить ее вовремя, я почти забыл о том, что теперь ведь все иначе… нет, все в точности как раньше, как всегда. Мы веселились, нам было так здорово вместе, и кто-то пустил подсветку, затемнив помещение, а кто-то взорвал самодельную бомбу с конфетти, и блестки ложились нам на головы, на плечи… Альбина оставила инструмент играть самостоятельно и тоже пустилась в пляс.
После танца я забился в угол. На меня все навалилось снова. Черт, как же я мог все это забыть… я живу в антиутопии. Нет, конечно, в книге много чуши, это понятно; но вспоминались мертвые глаза Аркадия Дикого. Его лицо не было обезображено действием вакуума. Так еще хуже — казалось, что глаза смотрят на меня с упреком. Его… убили? Да с чего бы? Это ведь чушь, это бред. Он никому не мешал. Но в книге верно указан один факт — никто не контролирует ОЗ. Никто не может это проверить.
Как мы можем так жить, как я мог так жить — не задумываясь ни о чем, просто работая, просто общаясь с милыми, приятными сердцу ребятами, друзьями…
Торрес? Неужели инженер-аэрокосмик способен на такое? Ну ладно моя мать. Осколок героического прошлого. Там можно представить все, что угодно. Но обычный инженер, обычный славный парень с «Четверки»…
— Стани? — Амала присела рядом со мной, — ты чего такой смурной?
Смуглая рука коснулась моей. Черные большие глаза Амалы смотрели встревоженно. Я забыл, кем она работает, она у нас не часто появлялась — но спросить вот так неловко. Я выпрямился и улыбнулся.
— Как у вас там, на «Двойке»?
— Да хорошо, — индийка тоже улыбнулась рассеянно, — я-то мало связана с делами базы, сижу в башне, задачки решаю… знаешь, теоретическая космогония это больше математика. Но я занимаюсь формированием астероидов и малых планет, наблюдения тоже нужны. И пожалуй, даже просто сидеть на Церере куда продуктивнее, чем на Земле, настраивает на совершенно другой лад. Многое начинаешь понимать иначе, более глубоко. Наверное, так же и с медициной…
— Люди — они везде люди, — произнес я мрачно, — и на Земле, и на Юпитере. И в других системах…
Я усмехнулся собственному афоризму. Это правда: люди везде остаются людьми; нам, салверам, все равно, где работать.
И вот я сижу в дальнем Космосе, среди мертвых камней, у черта на куличках, и переживаю из-за межчеловеческих отношений. Из-за того, что общество — до сих пор слишком сложная и непонятная штука.
— А кстати, насчет других систем… Ты знаешь, что дали добро на колонизацию 61 Лебедя? Планета будет называться Радуга, Российскому Совету официально дан приоритет. Сиань и Нью-Атлантис давно полным ходом осваиваются, теперь еще одна планета будет.
— Что, серьезно уже пришло подтверждение от пионерской экспедиции? Я так отстал от жизни?
— Конечно, лекарь! У тебя, по ходу, депра, исцели себя сам. Пришло подтверждение, начато строительство города!
— Ничего себе! — я переваривал новость, — это означает, что уже очень скоро будут набирать колонистов…
— Я решила подать заявление! — воскликнула Амала, — и плевать, если там космогония будет вынесена из списков служб — ею я могу заниматься и в свободное время! Я могу служить кем угодно, есть образование инженера-программиста, да и астрофизики там точно нужны…
— А что тебе, на Земле надоело? — поддел я девушку. Амала засмеялась.
— Это меня спрашивает церерианин, на Церере!
— Про что перетираем? — подсел к нам Вэнь.
— Про колонизацию! Ты слышал, что разрешили начинать широкое заселение Радуги?
— Конечно. А вот если ты об этом не слышал — это еще один симптом!
— Да мне не до того просто, — я повернулся к Амале. — Послушай, но ведь это совсем другое. В Систему мы вербуемся на время. Это считается чуть ли не подвигом, некоторые вон специально добиваются этого ради карьеры. А тут… на всю жизнь ведь.
— Ну межзвездные полеты теперь возможны, почему так уж фатально, — возразил Вэнь.
— Я не про то… конечно, если поймешь, что ошибся, вернуться можно будет. Невозможно представить, что Совет одобрит иной порядок. Но официально ты все-таки вербуешься навсегда. До конца жизни. А там… там нет многого из того, к чему мы привыкли на Земле.
— Угу… да построят там все очень быстро! — убежденно воскликнула Амала.
— А Тадж-Махал? Тоже построят? Кельнский Собор?
— Ну… после войны многие памятники — уже новоделы… — заметил Вэнь.
— Да, а землю, по которой ступали Конфуций, Христос, Симон Боливар, а вокзал, у которого Ленин произносил речь с броневика, гору Пэкту — все это тоже построят? Березовые есенинские рощи, долину Рейна? Нас связывает с Землей слишком много. Корни. Что будет с деревом, если корни полностью обрубить? Откуда брать живительную влагу?
— Ну ты поэт, — засмеялась Амала, — значит, иной мир — это не твое. Ничего страшного! Люди разные. Я иногда тоже не знаю, если честно… вроде и хочется, но вроде и страшно, как ты говоришь, обрубать корни. Потом, есть же еще друзья, есть мама и папа, бабушка, тетки, сестры… Не знаю!
— Да, это еще более существенно, — согласился я.
— В общем, я просто легкомысленная особа! — заявила Амала и придвинулась ближе ко мне. Я посмотрел в ее лицо. Красивая ведь девушка, даже очень. И черные глаза — почти как у Марселы. Даже больше, и ресницы длиннее.
— Ничего ты не легкомысленная, — возразил я, — просто пассионарий и рвешься в неизведанные дали. А я старый ворчун.
— А что ты делаешь завтра вечером, старый ворчун? — откровенно высказалась Амала. И внутри меня все сжалось в ледяной колючий комок.
Просилось «пока не знаю», но сказанное нейтральным тоном, это означало бы принципиальную готовность к встрече. Почти флирт. Черт возьми, «после этого, как честный джентльмен, вы обязаны жениться». Надо высказаться определенно. Не хочется, это отнимет последние силы — но надо. Я собрался.
— Завтра вечером у меня дежурство. Вообще извини, со временем очень плохо.
Глаза Амалы вспыхнули. Ей все-таки обидно. Как не обидеть человека в такой ситуации? Девушка молчала, слегка отвернувшись. Потом спросила.
— Тебя кто-то ждет?
В принципе, для многих это и не препятствие. Ну ждет — и ждет, мы же не в средние века живем. А меня не ждет никто, уже давно. Но так Амале будет легче.
— Да, что-то вроде того.
По крайней мере, это не прямая ложь. Амала молча встала и отошла от меня. Жаль — почему люди не могут оставаться друзьями в такой ситуации? С ней приятно танцевать, она вообще мне нравится. Зачем было ломать абсолютно всё, все отношения?
Амала так и не сказала мне ни слова до окончания вечеринки.
Кристи ушла в свою комнату вместе с Бо — продолжать праздник. Дежурство было у Вэня, мы с Сай убирали последствия вечеринки, а потом сели втроем попить жасминового чаю.
Сай с ногами забралась на кушетку для обследований, я занял второе эргономическое кресло на колесиках, Вэнь поставил чашку на пульт, ровно горящий синими огоньками, — в случае медицинского ЧП сообщение придет именно туда. Ночные дежурства — спокойные. Дневные ты обычно используешь для профилактик и приема больных, а в ночь — занимайся, чем хочешь.