— Герои, — протянула Ева, чуть дернув плечом, — все не так просто, Стас. Они жили в другой парадигме, нечеловеческой. Да, зачастую не щадили своей жизни. Но они не щадили и других. Знаешь… на самом деле там все сложно было. Детям это не рассказывают. Там очень многих расстреляли, иногда без вины или за какую-то ерунду совсем. Воронков сам расстреливал, да, легендарный Ворон — что побудило его этим заниматься? Мог бы отдать приказ. Тут начинаешь подозревать какие-то психические сдвиги — если человеку нравится убивать… Пытки применяли и к пленным, и к своим же товарищам даже, если подозревали их в чем-то.
— Но ведь и другая сторона применяла пытки. В этом случае неизбежно… — возразил я. Кофе уже не лез в горло.
— Да, это верно, но в чем тогда ГСО в принципе лучше всех этих банд? Мало того, там насиловали женщин, причем очень часто.
— Но подожди… как? Ведь в ГСО было очень много женщин, поначалу вообще большинство!
— Женщин было большинство действительно в самом начале. В первые годы ГСО. Просто по той причине, что здоровые нестарые мужчины без труда находили работу в Охране завода, на самом заводе или же просто шли в банды — более успешные, чем ГСО. Но когда Ворон стал добиваться успехов — в ГСО пошли и мужчины. Их стало значительно больше, чем женщин. И… да, бывало всякое. Есть свидетельства женщин, которые ушли из ГСО после изнасилований.
Я подавленно молчал. Цзиньши, выходит, в чем-то прав? Как и правы те, кто в детстве распространял все эти слухи, — тогда в это не верилось, но слушать было интересно и жутко. Ева безжалостно продолжала:
— Я надеялась, что, может быть, наш партийный комиссар, Иволга, то есть Боровская, оказала там гуманистическое влияние. Но нет… факты показывают, что увы, нет. Именно при ней был сформирован в ГСО суд, приговаривающий людей к различным наказаниям и расстрелу. Ну и… разное там было.
— Они были детьми своего времени. Очень жестокого времени.
— Да, это верно, — Ева отправила в ротик очередную порцию пестрого салата, — но как-то от революционеров ожидаешь… большего понимания, большего гуманизма, что ли. Конечно, в диссертацию все это не пойдет, — она улыбнулась. — Сам понимаешь. О мертвых либо хорошо, либо ничего.
— Вроде бы наука не должна руководствоваться таким девизом, — возразил я. Ева улыбнулась.
— Ну я же не собираюсь врать или подтасовывать факты. Однако можно брать их выборочно. Действительно, были образцы героизма, гуманности. Та же Маус… думаю, если бы она не успела героически погибнуть, ее бы расстреляли позже. Сам Ворон, который потом руководил КБР, и расстрелял бы, несмотря на все слухи об их неземной любви. Понимаешь, лезть во всякую грязь, копаться в ней — во-первых, нет ни малейшего желания, во-вторых, как отнесутся к такому диссеру? А мне бы хотелось все-таки спокойно защититься.
Мне такой подход к науке показался несколько странным, даже неприятно, что такая красивая девушка, и… Но тут же я забыл обо всем, потому что в дверях буфета показался новый посетитель.
«Это невозможно!»
Нет, не он… я перепутал.
Нет, он!
Я вскочил.
Костя увидел меня. Он был все такой же, не сильно изменился — веселые карие глаза, русые волосы тщательно уложены, высокий, долговязый…
— Стаська!
— Коська!
Вспышка безграничной щенячьей радости. Марсела, все эти сложности, все эти недоговоренности… да какая разница, это же Коська! Мы крепко обнялись. Костя был явно рад меня видеть. Но черт возьми, как…
— Здравствуй, — Костя повернулся к Еве. Это «здравствуй» было сказано с каким-то особым значением. Ева, улыбаясь, протянула руку, словно для поцелуя, Костя перехватил ее обеими руками и задержал ладонь Евы в своих лапищах.
— Я вижу, вы знакомы, — Ева посмотрела на нас в замешательстве. Костя крепко хлопнул меня по плечу.
— Эгей! Мы не просто знакомы… мы, считай, почти родные братья. Ну раз такое дело… Ева, у вас тут пивка хотя бы нет?
— Есть даже вино, если хочешь…
Мы снова сели за стол — втроем. Марсела, билось у меня в голове. Марси. Ведь если Костя здесь, то и Марси… Хотя создается впечатление, что у него отношения как раз с Евой.
Костя разлил по двум бокалам «Хванчкару», Ева вежливо отказалась, оставшись при своей минералке.
— Стаська, как ты? Как здесь оказался-то? Ты же вроде в Космосе был?
— Да вот, закончился Космос, — улыбнулся я, — треснулся, понимаешь, спиной, полгода в больнице, теперь пока запрет… приехал повидать мать, ну и вообще. А ты-то как… у тебя даже родня отсюда давно уехала!
— Э, у меня все сложнее! Я здесь по работе.
— По работе? А… — я вспомнил утренние новости, — сообразил! Идет же восстановление спекшейся почвы к югу от города.
— Ну да. Это же по моей части. Я инженер-эколог, почвы — как раз моя специальность. Защитился в прошлом году, кстати…
— Я не знал. Поздравляю!
— Да ничего особенного, — легко сказал Костя. — Ну, за встречу!
Бокалы дзинькнули. «Хванчкара» оказалась сочной, без всякой кислинки.
— Вот, узнал, что в родном городе начали восстановление почв, а ведь это мой хлеб. Тем более, хорошо, что у нас практически нет радиации.
— Радиация все еще есть в Ленинском, под куполом.
— Да, но там другое. Сама термоядерная бомба была чистая, но почва в речной долине спеклась и считалась до сих пор невосстановимой. Теперь у нас есть новые методы, и я думаю, что за три-пять лет мы там восстановим биоценоз.
— Ну а… — я решился, — как Марси? Она с тобой?
— Конечно, — ответил Костя без улыбки, — она без меня никуда. Устроилась на Электрон.
— Но «Электрон» же искинами не занимается, или я что-то пропустил?
— Да она, знаешь… все как-то в поиске. С искинами у нее не очень получилось, она разочаровалась. В общем, не знаю, сложно все.
Это было совсем не похоже на Марселу. Она в нашей группе всегда была техническим мозгом. Ярко выраженная односторонняя одаренность, любил говаривать Костя. Сам он был гением-универсалом, ему удавалось все и везде. Ну почти везде. Я всегда был серединка на половинку, без особых талантов. А вот у Марселы талант был. Она сначала выполняла работу биолога-информатика в нашей научной группе, потом, лет с шестнадцати, окончательно перешла на кибертехнику, в семнадцать победила в первенстве Евразии со своим «электрическим псом», а в мире заняла четвертое место. Всем, и ей самой было понятно, чем она будет заниматься. И в группе сильного искина у Чжан Тея она стала самой молодой исследовательницей…
Не получилось, ушла… Странно это.
— Слушай, старик… что мы сейчас будем перетирать. Давай к нам сегодня вечером? Марси обрадуется. Посидим по-человечески. Адрес я тебе уже скидываю. Немного далековато, но зато красиво, у озера.
Все мои изыскания полетели в тартарары на сегодня. Конечно, я встретился с Кэдзуко, дальневосточным японцем, невысоким, немолодым и вежливым; конечно, он дал мне универсальный пропуск для городских архивов и порекомендовал литературу для введения. «Вы же не можете работать в архивах без элементарной подготовки». Но ни в какой архив я уже не пошел, а отправился домой, потому что сосредоточиться все равно было невозможно.
Дома я пообедал под бормотание портала аналитиков, потом разыскал в субмире подходящую онлайн-академию и записался на первый курс для историков-архивистов. Темп учебы, разумеется, можно выбирать самостоятельно, и я бегло просмотрел первый урок источниковедения. Закрыл окно, и комп — мой новый «домашний дух» носил странное имя Евлампий — вежливо поинтересовался:
— Внести твое занятие на личный счет Службы?
Я пару секунд соображал, почему так, а потом понял: кажется, система решила, что я просто меняю профессию, ну а студенчество, конечно, засчитывается в счет Службы. Хотя там коэффициент 0,4, то есть заниматься нужно гораздо больше, чем 15 часов в неделю — или добирать часы, трудясь где-то на практике.
— Нет, это просто моя работа. Не надо вносить.
Собственно, почему не надо, подумал я, не помешает же. Но это не вполне честно, на самом деле я не собираюсь служить историком. Черт, до вечера еще часа три, чем бы заняться… кино, что ли, посмотреть. Возбуждение от всего происшедшего было слишком велико, и логично в такой ситуации сбросить пар — заняться спортом. Тем более что мне это показано, а я пока даже не спланировал занятия, не записался в реа-центр. Я принялся переодеваться — схожу в домашний бассейн, бегать мне пока нельзя, а плавать — самое милое дело. Внезапно вмешался голос Евлампия.
— Внешний вызов. Анонимный. Принять?
— Принимай! — я быстро натянул турнирку. А что, кто скажет, что у меня неприличный вид — спортивные плавки и турнирка…
В полушарии стенного монитора возникла мешковатая фигура. Я вытаращился и через несколько секунд узнал лицо однокашника.
Нет, точно, сегодня меня уже ничто не может удивить.
— Привет, Витька!
— Здорово, Чон! Ну как ты? Я слышал, на Церере травму получил…
— Да, было дело, но сейчас я уже как огурчик. Вот домой приехал, в Кузин.
— К матери?
— Типа того.
— А-а… ну рад за тебя. И живешь с ней?
Чего это он меня расспрашивает?
— Нет, почему, отдельную снял. А ты-то как, Витек? Про тебя вообще ничего не слышал…
— Да так, кантуюсь. То там, то сям. Слушай, у меня к тебе дело есть. Я сейчас далеко, но хочу в Кузин прокатиться, пожить там немного. Можно, я у тебя поживу?
— У меня… ну почему же нет. В чем вопрос? Тебе снять что-то?
— Да нет, не надо снимать. Я просто поживу несколько дней у тебя. В твоей квартире, если не возражаешь.
Просьба была немного странная. Если ты ненадолго, то есть же прекрасные гостиницы, хотелось мне сказать. Но получилось бы, что я не хочу с ним встречаться, отказываю в элементарной просьбе… мы так привыкли к этому комфорту — есть гостиницы, есть службы — что совсем перестали нуждаться в друзьях.
— Я тебя не стесню.
— Конечно, приезжай! — ответил я. Любой иной ответ казался сейчас невозможным. Я же хочу встретиться с Витькой Ершом! Не то, что мы в школе были друзьями, скорее, наоборот. Пару раз он устраивал мне милые шуточки, а точнее, подлянки… И попытки по-человечески общаться отвергал, задирая нос. Но какая теперь разница, мы из одной ШК, из одного отряда, а значит, почти братья. Родственники. А я даже представления не имею о том, чем жил все эти годы Ерш. Он один из немногих наших отрядников, кто просто исчез куда-то — и ничего мы о нем не знаем.