Я понятия не имел, что и как буду делать. Или не буду делать ничего — наверное, и нужно, как говорят, отпустить ситуацию. Если получится отпустить — ведь сейчас от одной мысли о Марселе болит сердце. Очередная проблема, загадка, что-то в последнее время слишком много в моей жизни печальных и несчастливых тайн.
Смешно сказать, но ведь это и есть то светлое будущее, за которое боролись и погибли Ворон, Маус и мой отец! Мы в этом безумно счастливом мире, черт возьми, живем.
Да пропади все оно пропадом!
Ли Морозова, «Последний, решительный бой».
Из главы 4-й «Краков, первые шаги». Год 16 до н.э.
…все это время я медленно погружалась в полудепрессивное состояние: у меня ничего не получалось. На наш кружок приходили три человека — Станислав и две моих соседки — Эдита и Ядвига, причем Эдита работала на заводском складе, а Ядвига, как большинство, постоянной работы не имела. Чаще приходила только Эдита, и тогда нас было трое, иногда Сташю удавалось привести кого-то из приятелей, но все они являлись по одному разу и исчезали, рассеивая слабый флер надежды («о, нас уже пятеро!»).
Я ощущала себя неудачницей. Нас учили внедряться в уже существующие структуры самоорганизации, влиять на них, вычленять лидеров… Но здесь не было никакой самоорганизации вообще. Профсоюзы, советы предприятий — все это кануло в довоенное прошлое; рабочие были полностью разобщены, каждый сам за себя. Сташю, к сожалению, не был лидером, и это я поняла быстро. Несмотря на свой немалый рост и широкие плечи, он не пользовался особым авторитетом среди коллег. Умел и любил читать, голос у него был негромкий, да и сам он застенчив. Наивно и думать, что на объявления вроде моего клюнет уверенный в себе альфа-самец. Но я была рада Станиславу — он проявлял удивительное постоянство и настойчивость, его действительно заинтересовала идея марксистского кружка. Он начал с рвением читать литературу, которая у меня, конечно, была сохранена на многочисленных носителях — прочел «Манифест», части «Немецкой идеологии» и даже начал осваивать «Капитал». Женщины, по правде сказать, интересовались теорией намного меньше, а маленькая, тихонькая Эдита ходила на кружок, похоже, лишь потому, что была одинока и привязалась ко мне — может, я ей дочку напоминала, пропавшую в Федерации.
Сташю жил в одном из древних домов, которые после войны обрели каких-то владельцев, и за койку там нужно было платить треть зарплаты. Обитал он в двухкомнатной квартире с пятью другими металлургами, как-то я туда зашла — холостяцкий быт, голые окна, но правда хотя бы вставлены стекла, обшарпанный пол, железные койки, все пропахло куревом и неуловимым духом алкоголя. Под койкой Станислава были сложены стопки старых бумажных книг, ценности они никакой уже не имели, он их откуда-то натаскал и читал. Его мать умерла от обычного воспаления легких пять лет назад — медицина в Зоне Развития вещь малодоступная. В Мексике есть хотя бы миссии католической церкви, на самом деле, как известно, финансируемые СТК. Они реально лечат людей, кормят, помогают. Ну и нам, то есть СТК, помогают тоже. В Польше же католическая церковь ватиканская — известно, что после войны существовал этот раскол, причем ватиканская часть играла весьма негативную роль. В Кракове костелов хватало, а вот помощи людям — никакой.
Раньше у Сташа была девушка, но вот уже три года, как она уехала в Федерацию, и как я поняла из мрачных намеков, не на самую высокоморальную работу. Из Кракова часто набирали совсем юных девушек в «массажные салоны» и «залы отдыха» в Федерацию, иногда на фабрики суррогатных матерей. Мне неловко было спрашивать, знает ли он что-то о ней — но видимо, если и знал, то такие вещи, что надежды на ее возвращение не оставляли.
Иногда мне казалось, что интерес Сташю к марксизму имеет совсем другую подоплеку, чем представляется. Конечно, сам интерес тоже был — он же согласился со мной встретиться, не зная, кто я… Но порой я ловила такие его взгляды, или он так бережно брал меня под ручку, что я невольно задумывалась, что же все это значит. Но пока он молчал, я тоже предпочитала не развивать тему.
Словом, четыре месяца мы собирались в пивной «Серый кабан» как маленькая секта фриков-маргиналов, острая на язык Ядвига назвала это «библейским кружком». И я уже не видела никаких путей и возможности изменить это положение. Но мы упорно продолжали собираться. Долбить камень.
Я иногда думаю, не так ли работали наши товарищи в период довоенной контрреволюции? Когда рухнул Первый Союз и почти вся мировая система социализма, когда коммунизм стал маргинальным, расплодились ревизионистские партии, называющие себя коммунистическими, коммунисты имели ровно ноль связей с массами, и надежды изменить это положение не было? Те, кто тогда занимался политической работой, тоже должны были чувствовать себя маргинальными фриками, политической сектой, никому не нужной и не интересной. Но если бы не было их — возможно, не было бы и нас.
Другое дело, что они не несли ответственность перед командованием, а я несла, и мне была крайне неприятна мысль о том, как я вернусь, завалив работу в Кракове.
Но все изменила сама жизнь. Мне ничего не пришлось специально делать — как это бывало всегда в истории, классовый враг все сделал за нас.
Товарищи уже рассказывали, что на Новой Хуте и раньше случались серьезные стычки рабочих с начальством и владельцами завода, что были очаги самоорганизации, и их каждый раз жестоко разбивали, увольняя и бросая зачинщиков в тюрьму. А то и вовсе расстреливая — мы же находились в Зоне Развития, где никаких прав человека не было и быть не могло. Я это знала и раньше, до СТК иногда доходила информация от наших агентов.
И вот произошло то, что я описала выше: на заводе сменился главный менеджер, и он попытался ввести новейший метод «прогрессивной оплаты», когда всем выплачивался только «базовый заработок» (его в Кракове хватило бы строго на аренду койки), а чтобы получить больше, нужно было либо оставаться после работы (после 10-часового рабочего дня), либо вкалывать еще интенсивнее. Все это, разумеется, подавалось как либеральная «возможность заработать тем, кто хочет, отход от уравниловки в оплате труда». Но даже самые несознательные рабочие мгновенно просекли фишку, и по всему предприятию во время перерывов забурлили разговоры.
Когда я вышла с работы, то увидела на площади у проходной целую толпу. Стихийный митинг. Было лето, темнеть только начинало. Организованно выступающих на этом митинге не было, в разных частях толпы орали свое. Я огляделась и увидела знакомых — приятеля Сташю Олека и каких-то его друзей из конвертерного. Подошла к ним.
— Что случилось, о чем базар?
— Да достали! — крикнул Олек, — я на этой базовой оплате работать не буду! Лучше через границу побегу. Лучше пусть пристрелят, чем такое!
Я задумалась. Ситуацию нужно использовать. И я была к этому готова — на моем комме имелся хороший звукоусилитель. А во дворе у нас валялась огромная бетонная глыба, если на нее вскарабкаться, меня увидят все. В этот миг меня охватил жуткий, нечеловеческий страх. Ну какой из меня в самом деле лидер рабочего движения? Да еще с этими мужиками, каждый крупнее меня раза в два… Мне было совершенно очевидно в тот миг, что я опозорюсь.
Но я опозорюсь еще больше потом, перед командованием КБР, если все завалю…
Я подбежала к глыбе и вскарабкалась на нее. Включила звукоусилитель. Мой голос перекрыл шум толпы, и народ стал волей-неволей оборачиваться ко мне. На меня смотрела вся огромная площадь. Живот стянуло спазмами. Но я продолжала говорить.
— Товарищи! Мы не можем работать на предложенных нам условиях! Базовый заработок будет означать лишь то, что мы будем выполнять тот же труд за меньшие деньги, а остаток когда нам зарабатывать? Уже не 12, а 16 часов в день пахать? Это на нашей работе? Да такая работа через месяц в могилу вгонит! Если мы все вместе скажем «нет» — то они не решатся так поступить с нами! Надо только быть последовательными! Давайте объявим забастовку!..
Так все и завертелось. Я предложила выбрать забастовочный комитет, меня туда выбрали — единственную из женщин. Через три дня простоя менеджер согласился сесть за стол переговоров. Вообще мужики стали посматривать на меня с некоторым уважением, мол, не простая пигалица из ОТК. Конечно, пошли слухи о том, что я работала в Федерации, и от этого стала такой умной. Но лучше так, чем если бы во мне заподозрили агента Союза.
…Я даже работу не потеряла, потому что это — сохранение рабочих мест для организаторов забастовки — было одним из пунктов переговоров. Кроме того, новый топ-менеджер согласился пока отказаться от своих планов — владельцы завода, видимо, тоже не пришли в восторг от таких новаций, которые вызывают волнения. В общем, мы имели полный успех. Конечно, по ходу дела я рассказывала всем о нашем кружке. Через две недели после этих событий количество желающих заниматься в нем стало таким, что кружок пришлось разделить на четыре курса, в каждом человек по двадцать. И еще я завела пятый курс, для самых умных и грамотных, их я сразу готовила к роли преподавателей. Сташю уже перенимал некоторые занятия, вел их сам.
Больше двадцати человек было нереально собирать в кабаке, да и двадцать — чересчур, это мы поняли быстро. Владелец «Серого кабана» Янек не возражал — все заказывали пиво, некоторые даже что-то ели, он делал выручку. Но через две недели грянул гром. Янек подошел ко мне лично и сказал негромко.
— Пани, вы извините, но мне сказали, что нельзя вам больше собираться…
И он кивнул на стойку, где стояли, раздраженно поигрывая оружием, четверо нацгвардейцев.
Тут надо сказать несколько слов о нацгвардии. Полиции или иных сил охраны порядка в Кракове, как и во всей Зоне Развития, не существовало. Читатель может представить послевоенную обстановку в наших областях, до образования коммун. Власть была фактически у разных банд — и постепенно ее прибирали к рукам крупные частные собственники, но охраной порядка они мало интересовались, содержа собственные частные армии (зачастую набирая на службу тех же бандитов).