ельно даже взглянуть на этих гвардейцев. И оказалось, что Анджей не выдержал побоев. То ли сердце слабое (он и работал не в горячем цеху), то ли его отчего-то били сильнее, чем других.
Ребята говорили с нацгадами, которые только что заступили на смену, те отнеслись к нам более человечно, и на просьбу «дайте хоть похоронить по-человечески» отозвались. Нам отдали изуродованное тело товарища.
Я, конечно, сказала, что надо похоронить его как следует. Слухи разнеслись по заводу, я занялась организацией, хотя по правде сказать, меня тошнило от самого процесса жизни, и все у меня болело. Но я все организовала, подсказала, устроила, распечатала листовки — и их распространили. И вот в воскресенье от заводских ворот двинулась огромная толпа — провожать Анджея в последний путь. Его жена и мать шли за гробом, все в черном. Колонна шла молча, и это было страшно — полное, гробовое молчание. Лишь у самого кладбища я включила свой волшебный усилитель и запела. И сразу множество голосов подхватили старинную польскую песню.
Śmiało podnieśmy sztandar nasz w góre,
Choć burza wrogich żywiołów wyje,
Choć nas dziś gnębią siły ponure,
Chociaż niepewne jutro niczyje
Конечно, и об этом я тоже позаботилась, распечатав текст старинной песни на обороте листовки. И вот сотни глоток гремели на весь Краков, и наверняка нас было слышно даже в Свошовице.
Naprzód Warszawo!
Na walkę krwawą
Świętą a prawą!
Marsz, marsz, Warszawo!
С этой «Варшавянки», наверное, и началось у нас все уже по-серьезному. Товарища похоронили, я произнесла речь, соответствующую случаю, и теперь наше дело стало пользоваться неслыханной популярностью. Об этом можно прочитать теперь даже в учебниках и различных исторических описаниях. Единственное, о чем там не говорится, — все это время я ощущала себя как последняя сволочь, раздавленная стыдом и от того, что со мной сделали, и от чувства вины. Не я спровоцировала ребят на столкновение с нацгадами. Я только не смогла их остановить. Я честно пыталась их вывести и не допускать всего, что произошло. Вот клянусь чем угодно — честно пыталась. Я не хотела, чтобы их били. Смерть Анджея меня просто убила — я смотрела на трех его детей, двух сынков и дочку, на его жену, и хотя меня никто ни в чем не мог обвинить, мне было нестерпимо стыдно. Как будто это я послала его на смерть.
А может, мне было стыдно оттого, что я его смерть использую, как говорят, в пропагандистских целях. Но разве это не было правильно? Ведь это и был шаг к тому, чтобы насилие на Земле прекратилось навсегда.
Нас, восемнадцать человек, очень сплотило все, что произошло с нами. Эта группа стала фактически основой будущего Совета. На тот момент мы все были искалечены физически и душевно. Сташю нацгады сломали нос, но самое худшее, он все равно должен был идти на работу. Двое, кстати, работу таким образом потеряли — не смогли после истязаний выйти на смену, а у нас рабочее место исчезало сразу же, как только занимающий его человек позволит себе заболеть. Это вам не тепличные условия Федерации.
Сташю проводил меня до дома. Поднялся ко мне, я пообещала накормить его кашей, сварила рис с сахаром. Силы ему были нужны.
Он поел, но уходить не торопился. Я была и не против, его общество радовало, а о своей травме можно и не говорить. Она уже так не мучила. Мы сидели друг против друга, лица в ссадинах, кое-где заклеенные, у Сташю голова и лицо перевязаны.
— Знаешь что, Леа? — сказал он, — я понял про тебя. Ты вовсе не из Львова. Ты с Севера.
Я вздрогнула. Север здесь означал одно — СТК. Северная Польша давно была коммунистической.
— Нет, — сказала я, — и никогда о таком не говори. И даже не думай.
На самом деле меня пробрал озноб, когда я подумала, что эта мысль у него, возможно, уже рождалась, и что той ночью нас могли бы допросить и с помощью ментоскопа. Конечно, он ничего не знает, это только его догадка — но если бы эта догадка была донесена до нацгадов…
— Я понял, — он кивнул покорно, — не буду думать.
Он придвинул табуретку ко мне. Положил свою лапищу на мое запястье.
— Леа, — сказал он, — я никогда таких, как ты, не встречал. Ты… — он замолчал. Положил руку мне на плечо. Это уже было достаточно однозначно. И мне, что ужасно, вовсе не хотелось его отталкивать.
Но я встала. Аккуратно положила его руку на стол.
— Сташю, — сказала я как можно ласковее, — ты очень, очень хороший… коханый мой. Прости меня… я замужем.
Он вздрогнул. Уставился на меня голубыми глазами.
— Где же он, муж-то твой?
— Не знаю, — ответила я, — но он меня не предавал. И он вернется.
И добавила искренне.
— Жаль, потому что ты очень хороший… я таких, как ты, тоже не встречала. Если мужа не считать.
Сташю не обиделся, он ушел, попрощавшись. Я долго смотрела в окно ему вслед. Может быть, нужно было переспать с ним дела ради, думала я. Но житейский опыт показывает, что подобные жертвы никому обычно не нужны. Если дело ему действительно важно — он ничего не бросит из-за личных неудач.
Практика показала, что я была права. Мы со Сташю остались теми же хорошими друзьями, и дело он, конечно, не бросил.
Станислав Чон, Кузин, год 032 КЭ.
Глава 5. Обычная жизнь. Знакомлюсь с Кэдзуко. Витька Ершов
С утра я решил снова взять себя в руки. Позанимался на тренажере, сходил вниз и проплыл в бассейне два круга. Вернулся в квартиру, постоял под душем, сушить волосы не стал, недавно стригся — три сантиметра и так высохнут. Велел Евлампию приготовить завтрак из линейки «протеин/сложные углеводы/витамины», сам пока оделся и сделал уборку — заправить кровать, вдуть ручным пылесосом несуществующую пыль, залить унитаз микрочисткой, включить робот-полотер. Вынул из окна коквинера завтрак — в качестве источника протеина коквинер удачно решил использовать лосося, рыбу я люблю. Хотя это мясо, конечно, никогда не плавало в океане и мозга не имело, а спокойненько выросло в чане на фабрике. Салат из лосося и ломтик зернового хлеба с авокадо я запивал чаем и опять — хотя ЗОЖ-салверы это не рекомендуют совмещать с едой — смотрел новости. Привычка современного человека, такая же обязательная, как чистка зубов. С детства тебя усаживают за новости, и это в общем, не противно, это интересно, и ты так привыкаешь к этому, что как-то уже трудно жить, не заглянув на портал новостей: чем там дышит планета, континент и твоя коммуна?
А не зная, что происходит вокруг, как участвовать в управлении нашим, черт возьми, светлым будущим? Само собой оно ведь никак не управится. Все зависит лично от тебя. Это тебе тоже объясняют с детства.
В мире все было нормально. Штатно шла подготовка к старту уже не разведывательных, а колонистских кораблей на Радугу, первой серии; в Мирсовете шли споры о порядке строительства и посылки кораблей на Сиань и Нью-Атлантис, о том, стоит ли сейчас концентрироваться на дальнейших экспедициях, или же сначала как следует обеспечить колонии на первых трех планетах (кое-кто и Радугу не хотел заселять). Тут проблема в том, что колонии начали делать не национальные, конечно, кто сейчас вспоминает о нациях, но все же каждая крупная область хотела создать свою колонию, и это логично, ведь языки и целый ряд обычаев в разных местностях все еще сильно различаются. Баталии по этому поводу шли несколько лет, я прекрасно их помню; были сторонники того, чтобы как раз колонии заселять из принципа чисто интернациональным составом, а язык внедрить искусственный — полузабытый эсперанто или разрабатываемый сейчас линкос. Ведь cмешение рас и народов — наше будущее. Но победили все же поборники умеренности, ни к чему заставлять людей из принципа менять привычки и язык. Таких было большинство. Поэтому Сиань была преимущественно китайской колонией, Нью-Атлантис — североамериканской, а вот Радуга — российской (лишь с небольшим преимуществом — набор шел всемирный, речь шла больше о языке общения). Между прочим, те же народы, что летали в Космос еще до Войны, несмотря на то, что NAC — Северо-Американские коммуны — в итоге оказались отсталыми из-за длительного пребывания в ФТА. Однако опыт не пропьешь, инфраструктура и кадры еще сохранились… Теперь свои колонии хотели создать и другие регионы, однако ресурсов на всех не хватает. Вечные проблемы Мирсовета! С замиранием сердца я прослушал новости Системы. Про Цереру сегодня ничего не было, а вот на Титане погиб геолог. Лунная Верфь перевыполнила план в два раза и построила за полгода четыре полноценных транспортника, за что ее труженикам честь, слава и повышение коэффициента Службы. В Системе все еще играют роль такие древние понятия, как «выполнение и перевыполнение плана»… На Земле тоже все было нормально; Кейптаунский институт разработал новый автоматизированный цех для производства аккумуляторов, который позволит сократить число человеческого персонала в данном производстве еще в два раза. В Берне физики снова запускали коллайдер; в Дели создали клеточную модель, позволяющую адекватно воспроизвести процессы старения; школы Южной Америки готовились к большому эксперименту по созданию зимних лагерей для подростков; продолжается рейтинг Евразии, в области литературы на этот раз было принято решение признать Службой работу в области искусства не для первой десятки, а для первых пятнадцати писателей, победивших в рейтинге. Я из любопытства тут же заглянул к пианистам — у музыкантов-исполнителей вообще всю первую сотню освобождают от любой другой Службы. Проголосовал за Пинеду, Ванду Кербс и Лю Яобан.
Конечно, рейтинг учитывает не только простое голосование зрителей-слушателей-читателей; есть и экспертная комиссия, и даже еще идеологическая комиссия есть, и наконец, сама комиссия Рейтинга. По совокупности решений этих комиссий и составляется конкурентная таблица — может, это не идеальный метод, но в любом случае рейтинг необходим, чтобы поддерживать четкие критерии искусства и самодеятельности и вообще сохранить мировую культуру как целое.