— Значит, думаешь, Кэдзуко сгущает краски?
— Да, я слышал его немного, хотя, повторяю, это и не мое. Конечно, от себя могу сказать, время было сложное, бывало всякое. Воронков так точно не ангел. Опять же, например, семьи владельцев завода они реально прибили, ну это ты знаешь. Но Кэдзуко… он куда-то уже, по-моему, не в ту степь залез.
Ник заметно помрачнел. Похоже, я задел что-то неприятное, это давно его терзало изнутри, и он старательно избегал мыслей об этом.
Ну да. Это я же, как дурак — если меня что-то беспокоит, тревожит, мне что-то не нравится — так я немедленно кидаюсь голой задницей на ежа и начинаю с этим разбираться любой ценой.
Нормальные люди живут своей жизнью, исследуют свой узкий участок и не мешают другим иметь особое мнение.
Я допил свой пивас. Со здоровым образом жизни на сегодня все.
— А давай Динке позвоним! — предложил Ник. — Сразу и договоримся насчет встречи.
Я возвращался домой уже с Евиным списком, внесенным в тот же блокнот; с копиями документов, которые жаждал прочесть; с твердым намерением на днях посетить еще музей ГСО; с договоренностью о скорой встрече однокашников; с впечатлением от Дины, выросшей в уверенную красивую молодую женщину, по-прежнему насмешливую и звонкую. Я подустал сегодня, и мне еще предстояла реа-тренировка — утреннюю можно считать за небольшую разминочку. Но уж после тренировки я расслаблюсь, никаких сегодня документов, никаких занятий, вообще никакой работы, лягу на диван и буду плевать в потолок, точнее, посмотрю какую-нибудь пассивку, даже участвовать в интерактивных сериях не хочется. Нам, интровертам, все это общение — что кирпичи на спине таскать…
Я вышел из лифта и замер. Коридор, ведущий к моей двери, перегораживала массивная фигура незнакомца, рассевшегося на ступеньках.
— Здорово, Чон! — произнес лениво пришелец, и до меня наконец дошло. Ну конечно же! Витька Ерш. Но я не ожидал увидеть его именно сейчас, и вообще так быстро.
— Привет, Ерш! Ты что, позвонить не мог? Я бы пораньше…
— Да я недолго тут жду. Ну — можно к тебе?
Ерш поднялся, за его спиной обнаружился гигантский оранжевый рюкзак, прислоненный к стене, к рюкзаку приторочена толстая сумка.
— Конечно, заходи, в чем вопрос.
Дверь открылась, узнав меня. Надо будет записать Витьку как второго жильца, чтобы ему не приходилось в случае чего сидеть на ступеньках.
— Можно в душ сходить?
— Конечно.
Едва дверь душа закрылась, я сообразил, что вообще-то хотел в туалет. Ладно, потерплю. Я пошел к себе, достал второй комплект постельного белья — тоже надо будет заказать еще. На диван стелить не слишком удобно, но Витька разберется. Два полотенца… правда, он сейчас в душе, но надеюсь, найдет там чистое. Что еще нужно? Не знаю, сейчас спросим.
Витька мылся долго, минут, наверное, сорок, так что мои собственные потребности разыгрались уже не на шутку. Наконец он вышел, ванная после него была полна пара, а сток забит волосами — я залил душ наноочисткой, вроде волосы она должна растворять.
Когда я наконец вышел, Витька деловито занимался переборкой своего рюкзака и сумки. Чего там только не было — целый шкаф, наверное, впихнул; одежда на все случаи жизни, от плавок до меховой куртки, шлепки, ботинки, резиновые сапоги, какая-то электроника…
— Стас, ты бы не мог ужин заказать? — попросил Витька. Я, конечно, собирался поужинать вместе с ним, может, даже бутылочку раздавить, но сейчас ведь еще рановато. Однако если Витька голоден…
— А чего сам-то не заказал?
— Да у тебя на коквинере авторизация стоит.
— Ну и авторизовался бы, сложно, что ли?
Витька положил вещи и повернулся ко мне.
— Слушай, Стас… я хочу сразу кое-что объяснить. Ты ведь наверняка посмотрел, чем я занимался все эти годы.
— Конечно.
— Я художник. И понимаешь, так получилось, что эти годы я не служил. Поэтому авторизоваться мне бесполезно — я изгой в этом мире. Ни хлеба, ни какого-то обеспечения мне никто не даст. Конечно, я и сам беру… это всего лишь вопрос добровольных договоренностей. Я не голодаю…
Витькина фигура не оставляла в этом никаких сомнений. Мощное абдоминальное ожирение, такое редкое в наши дни, свидетельствовало как об избыточном питании, так и о том, что нормальной социомедицинской опеки Витька все-таки не получал.
Художник. Мне почему-то вспомнился Цзиньши с его проклятиями Службе. Ну что ж, может, человек так самовыражается. Он не считает нужным что-то давать обществу. Он — гордая птица. В отличие от всех нас, обывателей и приспособленцев.
— Вселенский разум! Ну ладно, конечно, я закажу. В коквинере я тебя вообще могу авторизовать как гостя, питаться можешь самостоятельно. А вот какие-то вещи заказывать — это сложнее. Я даже и не знаю, если честно, как с этим жить… ну будешь говорить мне, я тебе закажу, что хочешь.
Мы сели за ранний ужин. Я взял только овощи с соевым соусом, а вот Витька, авторизованный быстренько как гость, себя не обидел — его блюдо было завалено отборным мясом «8 драгоценностей» с соусом хойсин, рисом, тут же на отдельной тарелочке Витька сервировал сыры; бутылка незнакомого мне, но явно редкого французского вина в ведерке со льдом и два пузатых дымчатых бокала венчали трапезу.
Мы выпили за встречу. Вино оказалось слегка терпким, необыкновенно вкусным. Я сохранил название в памяти комма — вот так живешь и не знаешь, что стоит потреблять. Витька в потреблении явно разбирался лучше меня.
— Слушай, — я ковырял овощи вилкой, — но в принципе что тебе стоит поступить на Службу? Ну… чтобы не усложнять жизнь. Это же просто — не хочешь работать, так устройся каким-нибудь студентом, ставь в комме учебную программу на шесть-восемь часов в день и делай вид, что занимаешься. Ну… это обман, но ведь если ничего не хочется делать, то можно хотя бы где-то числиться. Зачем же ты мучаешься…
Понятно теперь, почему ему необходимо остановиться у меня — никакая система его и в гостиницу не впустит.
Витька помотал головой.
— Ты просто не в курсе. Жизнь намного сложнее. Я не могу сейчас вот так просто начать служить. Ведь у меня долг накопился за годы. Наверное, это было моей ошибкой, ну да, надо признать, ошибки были сделаны… но теперь машина этот долг вот так просто не признает, и стоит мне официально обратиться с просьбой о Службе, меня направляют к ближайшим кураторам Советов.
Я кивнул. Честно говоря, до сих пор понятия не имел, как это все работает. Потому что я просто не знаю ни одного человека, который бы не служил. Как можно не служить? Это дикость какая-то. Все равно что сегодня кто-то начал бы травить себя наркотиками, доводить до состояния зависимости. Безумная глупость… или вызов обществу? Не понимаю. Все служат, это так же естественно, как чистить зубы, здороваться с соседями, менять рубашку после душа…
— Ну хорошо, но ведь можно действительно обратиться к куратору. Или ты… из принципа так?
— Да нет, какие там принципы, — махнул рукой Витька, — знаешь, я уже хлебнул столько… Но как я пойду к куратору? А он в Совет потащит.
— Ну и что, тебя посадят, расстреляют? Никто ведь даже не накажет.
— Не знаю, — Витька глядел в свою тарелку, — на самом деле, знаешь, жизнь намного сложнее, чем тебе кажется. Например, у нас с женой отобрали детей.
Я вздрогнул.
— Как?
— Ну ты ведь читал, что дети у меня есть. Двое, да, и мы хотели завести третьего… у Стрекозы был выкидыш. Только вот теперь они не у нас. На нас облаву устроили в Ленинграде. Пришли, насильно увели детей, те орали, плакали… Теперь они живут в ленинградской ШК.
— Они же у тебя вроде маленькие еще, — нарушение правила ограниченной рождаемости лишь промелькнуло у меня в голове.
— Старший уже школьник. Ну в детсаду при ШК. Нас лишили родительских прав. Мы, конечно, боролись. Они ведь уже нашим детям усыновителей нашли, но мы опротестовали это в Совете, и вроде как постановили, что усыновлять нельзя. Пока что. Нам даже видеться с ними не разрешают, дети уже забыли, как мы выглядим.
— Да, — произнес я, — это сильно.
Витька уныло махнул рукой.
— Система, что ты хочешь. Мало того, им даже имена другие дали.
Я вспомнил имена детей Вити. Гильгамеш и Богородица. Ну да… в общем-то педагогов можно понять.
Но и Ерша понять можно. Все-таки отобрать детей у родителей… не знаю. Это жестоко.
— Мы реально хлебнули лиха. Стрекоза, у нее был выкидыш, мы тогда вообще в палатке жили, ночью, в лесу, на холодной земле… к врачу ее повез, тот вроде и помог, но тут же сообщил в совет, приперлась социальная служба. Пришлось драпать из больницы. И так все время. Живем как перекати-поле… ни дома нормального, ни статуса, ничего.
Витька заел свой горестный рассказ сыром бри с оливкой. Я смотрел на его небритый двойной подбородок и жалел однокашника. Заброшенный, больной, неухоженный борец против Системы, художник, артист… Таким он видел себя, и я в принципе могу его понять. Что-то в этом, наверное, есть. Мы все трусливые обыватели, послушно отбывающие Службу, скучные, конформные — по сравнению с «Бомбой», взрывающей привычные представления, и ради искусства и борьбы готовой на страдания и лишения…
Вот только настоящей жалости к Витьке я не мог в себе найти. Понять умом — да. А сердцем жалеть не получалось. Я помнил одиннадцать обелисков на поле 44 на Церере. Помнил коллег на спасательной станции и в пансионате, делающих по две и три смены подряд, доходящих порой до выгорания; когда у тебя на руках умирает человек, ты ведь не можешь просто оставить его и пойти домой. Помнил строителей магнитки, инженеров, пилотов, ученых, всех этих обывателей-конформистов, и вызвать в себе настоящее сочувствие к грузному несчастному борцу против системы у меня не получалось.
— Тут, кстати, Костя с Марси тоже приехали… Никитка работает в музее, Динка вообще в Совете. Вот кто тебе может помочь! — сообразил я.
— Ну не знаю, — усомнился Витя, — видишь ли, я уже пытался говорить с разными членами советов… не то что я не пытаюсь устроиться, но видишь, все не так просто. Каждый же старается устроить мое будущее так, как видит сам, совершенно не интересуясь, что думаю об этом я. А я этого не хочу. Понимаешь, просто не хочу.