Но такие, как Костя, нужны людям! Почему-то вот эти врожденные лидерские качества, способность вести за собой у нас недооцениваются, а ведь это тоже важно. Я любовался красивым, уверенным лицом Кости, его блестящими глазами. Я всегда, да и Марси тоже — мы были ведомыми рядом с ним. И стыдиться тут нечего.
Говорили уже о другом, Дина рассказала о прочитанной книге про будущее человечества. Костя перехватил инициативу:
— А вот я знаете, что слышал? Такой вопрос — достигнет когда-нибудь человечество всемогущества, или нет? Ну — кто что скажет?
— Конечно, достигнет! — уверенно произнес Бен.
— Вот прямо всемогущества, — усомнился Никита, — не знаю. Но вопрос с грядущей гибелью Вселенной придется как-то решать!
— Так вот, ответ: нет, не достигнет! — победно объявил Костя. — Почему? Потому что достигнув всемогущества, человечество не может не воспылать сочувствием к страдающим людям прошлого, смертным, угнетаемым. И ощутив это сочувствие, оно непременно захочет избавить людей прошлого от страданий. Но мы все еще страдаем, умираем, боимся смерти — следовательно, человечество всемогущества не достигло. Не достигнет никогда.
— Ну-у! — возмутилась Дина, — а как же физические законы?
— Так всемогущее человечество может их отменить!
— По сути, ты превращаешь человечество в некоего бога, — заметил Бен, — и сводишь проблему к старой, давно известной теодицее. Человечество будущего либо не всемогущее, либо не всеблагое…
Я снова отвлекся от спора. Темный воздух над костром дрожал, и меня стала пробирать не то прохлада, не то озноб. Я помнил того человека с глазами древнего бога. Я помнил платформу, висящую в воздухе, до мелких деталей — два ряда огней, текстуру покрытия. Это не мог быть сон, да и галлюцинации не бывают настолько подробными… или бывают? Почему я решил, что это — будущее? Лишь потому, что мой спаситель заметил, что мол, я важен для будущего.
— Думаю, Костя где-то прав, — говорила Дина, — иначе они бы вмешивались! Ну не всемогущество, но уж власти над временем человечество должно достигнуть? А мы разве как-то замечали вмешательство людей будущего?
Я открыл рот и произнес хрипло:
— А почему ты думаешь, что это вмешательство должно быть заметным?
Дина посмотрела на меня. Я развил мысль.
— Может быть, они вмешивались… но так, что причастные не могли ничего рассказать. Или не хотели, боясь, что их примут за сумасшедших. Может быть, они вмешивались скрытно. Я иногда думаю — вот Ленин… Энгельс… Да Винчи… Юлий Цезарь даже — масса людей, явно и отчетливо опередивших свое время… Откуда они, кто они?
— Но если это и были посланцы из будущего, если люди будущего и вмешиваются скрытно, то от страданий они явно никого не избавили! — заметил Костя. Я пожал плечами. Бен стал возражать, что уничтожить страдания — все равно что уничтожить развитие, всю биологическую эволюцию, а затем и социальную…
Я вспомнил о своем вопросе и подвинулся ближе к Дине, ворошившей угли костра палкой, от чего в небо взлетали купы искр.
— Слушай, у меня к тебе дело есть… конфиденциальное.
Мы с Диной выбрались из круга. Она уселась на скамейку неподалеку. Я опустился рядом и начал:
— Понимаешь… у меня сейчас живет еще один наш товарищ по отряду. Ты его, конечно, хорошо помнишь. Витька Ершов.
Дина уставилась на меня круглыми глазами.
— Конечно, помню, и знаю о его последующих художествах. Ну и фрукт этот Витька! А что он делает у тебя?
Я начал рассказывать. Складочка на переносице у Дины все росла.
— Н-да. Ну дело, конечно, щекотливое. В принципе, лучше было бы ему не помогать, но ведь он же тебя сейчас фактически эксплуатирует. Ладно, помогу. Давай, приведи его ко мне. — Дина прикрыла глаза, видимо, проглядывая свой планер. — Мне понадобится недели две. За это время попробую кое-что разузнать, на тему как ему помочь.
— У него ведь еще и жена.
— Да, я поняла. Как им помочь, значит. В общем, приходите. Я тебе кину время сейчас.
Мы вернулись к остальным — гитару как раз взял Ник, и я узнал песню — ее написал один наш историк, и она у нас в музее была популярна.
Ты просто помни их имена,
Их, живших в свинцовые времена.
Тех, кто превратил себя в огни,
Тех, кто не хотел истлеть в тени.
Тех, кто выбирал и выбрал бой,
Тех, кто стал легендой — лютой, живой.
Ты просто помни их имена,
Сгоревших в свинцовые времена13.
У меня забилось сердце, и я снова подумал, что вот это — правильно, и так или иначе, то были герои. Сгоревшие ради нас в свинцовые времена. Какое право мы имеем что-то там «судить» или «оправдывать»? Какими мелкими и жалкими на этом фоне выглядят потуги доказать, что мол, не такие уж это были и герои.
Я посмотрел на Марси, сидевшую на бревнышке, согнув ноги, музыка вроде бы расслабила ее, глаза блестели. Это была почти прежняя Марси. Последние аккорды затихли, улетая в небо, как искры. Дина сказала:
— Пошли потанцуем!
— Пошли! — Марси стремительно вскочила. Дина танцорка высокого уровня, но ведь и Марсела не совсем чужда этому искусству. Внезапно Костя громко хмыкнул. Марси обернулась к нему, и между ними произошел некий непонятный мне обмен взглядами.
— Конечно! — громко произнес Костя. — Динка, покажи класс! Ты-то у нас профессионал!
В принципе, ничего плохого сказано не было, но Марсела вдруг вспыхнула, надула губы и отвернулась. Села на бревнышко.
— А ты чего, Марси? — Никита подошел к ней. Девушка энергично помотала головой. И мне показалось, что на глазах ее блестят слезы.
— Я передумала! Спасибо. Танцуйте сами!
Да она же еле держится на грани истерики, подумал я. Изо всех сил старается не взорваться. Что случилось-то? Она серьезно больна…
— Оставь ее, — негромко произнес Костя. Бен уже включил музыку — поскольку женско-мужское соотношение было не очень, избрал тактично нейтральную новейшую кейбу; четверо начали танец в центре площадки, дети подбежали и запрыгали вокруг, и только Марси одна сидела на бревнышке. И мне было очень не по себе, я ощущал что-то очень болезненное, очень тяжелое в воздухе — да что они все, слепы и глухи? Не понимают, что человеку плохо, что здесь происходит что-то ненормальное? Я шагнул к Марселе, но меня уже опередил Ник.
— Ну пошли, Марси! Пошли, чего сидишь!
И она дала себя уговорить, встала и пошла за Ником. И даже стала делать какие-то танцевальные движения, а потом разошлась, и по крайней мере, производила теперь нормальное впечатление. Я успокоился и тоже присоединился к танцующим.
Вторым Бен поставил танго, и Ник тут же пригласил Марси. Мы с Костей остались без пары, отошли и сели спиной к костру, глядя на танцующих. Марсела двигалась безупречно, легко, но без вдохновения, она словно гимнастикой занималась, потому что так положено.
— Иногда я жалею, что теперь уже не принято курить никотин, — произнес Костя и вылил себе остатки вина в бокал. Залпом выпил.
— Брось. Ничего хорошего в никотине нет. Наши предки употребляли его, потому что были отчуждены от себя, от своей жизни, от своего труда, не имели контроля над собой, и дурные привычки давали хоть какую-то возможность расслабиться. Конечно, и алкоголь…
— Да кончай морали читать, салвер. Сам знаю.
— Костя, — тихо спросил я, — объясни, пожалуйста, мы же друзья. Что у вас с Марси происходит? Я же вижу, что-то не так.
Костя залпом допил вино.
— Что происходит… Знаешь, жить с больным человеком — это испытание. Это не так-то просто. Все думают, ну и что, она же проходит лечение, ей помогают. Но ты же видишь, и это еще только верхушка айсберга. Иногда это невыносимо… Ты еще не знаешь, какие сцены у нас бывают. Уже ведь все было — молчание целыми днями, истерики, швыряние тарелками, причем в меня.
— Ты ее любишь? — спросил я. Марсела — дикая истеричка, швыряется тарелками? Нет, ну это она должна быть совсем больной…
Костя пожал плечами.
— Люблю, конечно, но это тяжело. Поверь, мне очень нелегко. Я не знаю, сколько еще выдержу.
— Но может, тогда не надо выдерживать? Если большой любви уже нет… мы не в средние века живем, Марсела без тебя не пропадет, детей нет. Жить с человеком, если любви уже нет, если вы друг друга только мучаете…
Костя тяжело вздохнул.
— Как у тебя все просто! А ты понимаешь, что она намертво прилипла ко мне? У нее болезненная привязанность, с самого начала так было. Латиноамериканские страсти! Брось я ее сейчас — и будет рецидив. Меня ее терапевт предупредил. Что надо дождаться хотя бы какого-то улучшения… Это заколдованный круг просто, и чувствую, что я в итоге и сам попаду в психушку. Но бросить ее… не знаю. У нее ведь, кроме меня, никого нет. В последнее время ни одной подруги, никого. Кому она нужна такая? Родители далеко, да и что там родители…
Он сидел с бокалом в руке, уставившись в землю, ссутулив красивые мощные плечи. Я подумал, как мало знаю своих друзей. Никогда не заподозрил бы в Косте такого мужества и постоянства — в юности он менял девчонок как перчатки, на нем многие висли, но длились эти романы всегда недолго, да и по поводу чьих-то разбитых сердец и привязанностей он не сокрушался… Только с Марселой, кажется, остепенился — но ведь и с ней они раньше зажигали, были одинаково веселыми, счастливыми, легкими.
Болезнь, подумал я, это тяжелая психическая болезнь. И в наше время никто не гарантирован от заболевания, и лечить это все еще сложно. Но с другой стороны, Марсела если и страдает депрессией, то сейчас она не в острой фазе, она ест, иногда смеется, даже танцует.
Я должен помочь ей. Помочь им. Вообще зря она ушла к Косте, все-таки лучше мне было оказаться с ней рядом в этот сложный момент.
Потому что я люблю ее и такой. Костя… он, видимо, не может понять, что происходит, воспитывает ее. А я бы только помогал. Я бы все делал для нее. И пусть она даже швыряется в меня тарелками. Пусть истерит. Ну и что, ведь это Марси. Я бы все бросил и жил ради нее.