Так, кажется, у меня у самого начинается болезненная, ненормальная привязанность.
Глава 8. Я разбираюсь в истории ГСО — Ершов — женщины
Работа — понятие безразмерное. Это Служба регламентирована тремя часами в день (а раньше было четыре часа, а совсем давно целых шесть!) А вот работой можно заниматься сколько угодно, хоть сутками — в результате армия психотерапевтов занята лечением коммунаров с синдромом выгорания… Но пока я никаких признаков не ощущал. Моя работа была крайне увлекательной.
И занимался я ею все десять, одиннадцать или даже четырнадцать часов в день.
Она включала, конечно, обязаловку — нужно было проходить курсы в исторической академии, и я продвигался вперед очень быстро. Все остальное время я был занят восстановлением событий в ГСО — мне хотелось четко понять, что там происходило.
Я почти не встречался с Кэдзуко, зато мы нередко обедали вместе с Евой. Ева отрабатывала в музее или архиве ежедневно по три часа, а потом шла заниматься своими увлечениями — танцами и цветоводством. У нее был собственный участок в садовом комплексе, где она даже поставила небольшой домик для ночевок, домик, утопающий в цветах. Еще Ева занималась бисерной вышивкой и патчворком. Даже увлечения у нее были эстетичные. Каждый раз она приглашала меня посмотреть танцы или прогуляться по цветочным садам, но я отказывался — и времени нет, и возникало опасение, что Ева может воспринять мое согласие не совсем правильно.
Мы мало говорили о предмете нашего изучения. Ева относилась к ГСО, на мой взгляд, странно.
— Если честно, копаться во всем этом не очень-то приятно. Смерти, крысы, голод, разборки постоянные… хоть бы они между собой не цапались, а так — непонятно, чем вообще были лучше окружающих. Я стараюсь концентрироваться на позитивных аспектах.
Через некоторое время я понял, что знаю о ГСО больше, чем Ева. Это было неправильно — ведь это Служба для нее, она профессионал. Но нельзя сказать, что Ева не приносила пользы — она бойко проводила экскурсии, занималась каталогизацией архивных документов, еще у них, историков, была тысяча неведомых мне дел.
Просто это ее и в самом деле мало интересовало. Три часа в день — и до свидания.
Если она задерживалась, то лишь для того, чтобы пообедать со мной. Мы болтали о том, о сем, Ева вытягивала из меня медицинские советы, иногда плавно переходя на психологию и даже сексологию, в которой я не силен.
— Ева, я же обычный салвер-спасатель. У меня стаж в основном в Патруле и на Церере, ну еще я в пансионате работал, там гериатрия. В психологии я разбираюсь на уровне общемедицинского образования.
Пару раз я сталкивался в музее с Костей. Меня это удивляло, но оказалось, что они знакомы с Евой, и он помогает ей с технической частью. Они в музее делают интерактивку — визуализируют в трехмерной проекции некоторых персонажей из прошлого. Такие интерактивные композиции есть во всех уважающих себя музеях, пора уже и в Кузине создать такую. Я об этом слышал от Никиты, но сам он не занимался этим проектом, всецело посвятив себя экономической истории. Участвовали три человека, которые занимались именно ГСО, включая и Еву. Ну а Костя помогал с программированием. Конечно, у него тоже вроде бы другая специальность, но создание виртуальных персов — область, которой он когда-то увлекался. Костя вообще энциклопедичен, не удивлюсь, если он даже в сексологии разбирается.
Но я почти ни с кем не общался — лишь по рабочим вопросам и иногда с Евой. И по большей части работал дома.
Вся моя комната была завалена распечатками, фотокопиями, схемами, ибуками, а на свободной стене я развесил карточки с именами и фотками (если были) бойцов ГСО, заполняя их сведениями, которые удавалось выкопать. Иногда я просто сидел перед этой стеной, вглядываясь в лица и строчки. Я расположил карточки по ротам и взводам, взяв определенный временной срез Второго периода, когда ГСО была наиболее многочисленной, но еще не слилась с заводской коммуной. Ворон и Иволга наверху. Четверо ротных — Спартак, Принц, Лао-ху и Кавказ. Последнего как раз расстреляли чуть позже. Что отличало его от остальных? Высокий, крепкий, лысый мужик. По биографии — вроде ничто не отличало. Дальше — командиры взводов и рядовые бойцы. Но вот Маус была командиром взвода, но однако ее связь (какая именно связь — любовная? Или просто дружеская? Сведения противоречивые) с самим Вороном может многое означать. Я протянул по стене красную стрелку между Маус и Вороном. Над головами расстрелянных приклеил черные крестики. В основном репрессированы были бойцы четвертой роты, то есть роты Кавказа.
Наверное, это похоже на работу не историка, а детектива. Но я ведь и был детективом. Мне нужно было разобраться в очень мелких с исторической точки зрения деталях. Понять — кто прав, кто виноват. Вынести суждение — если не юридическое, понятие юстиции у нас вообще уже отсутствует, то этическое. То есть это историку как раз не нужно, но мне это необходимо для себя самого.
Я читал, читал, делал выписки, заполнял карточки, собирал паззл. Иногда лишь поздно ночью я понимал, что уже пора заканчивать. И с утра, едва позавтракав, принимался за работу снова. Тренажер теперь стоял в моей комнате, и это было неудобно, все загромождено мебелью, на тренажере лежали карточки и распечатки, и чтобы позаниматься, нужно было все это снимать. Поэтому я почти перестал тренироваться. Даже возобновились боли в спине — я принимал таблетки, спохватившись, снимал вещи с тренажера, делал две-три тренировки, а затем снова благополучно об этом забывал. Поставить же тренажер в гостиную, чтобы удобно было к нему подходить — теперь нельзя.
История ГСО делилась на три периода. Первый, или инициирующий период был самым длинным, лет шесть, но и самым бедным на события. Бывший солдат Ворон и двое его друзей, оба вскоре погибли, организовали небольшую группу, которая разрослась потом до нескольких десятков человек — бойцы обучались военному делу, ходили в патрули и защищали жителей города от безмерно расплодившихся бандитов-дружков. Плату не брали, насколько я мог понять, награбленное возвращали хозяевам, так что вся добыча у них была — имущество и оружие самих дружков. В те годы ГСО в основном состояла из женщин, подростков, стариков и инвалидов. В городе царил настоящий социальный дарвинизм, сильные мужчины и так находили себе пропитание — как раз за счет силы, интереса идти в ГСО у них не было совсем, разве что у отдельных подвижников, которые, как и сам Ворон, делали это не ради материальных благ.
Второй период ГСО продолжался около года и начался с прихода туда Иволги, Ольги Боровской — не только коммунистки, сознательно посланной туда от Ленинградской, уже созданной коммуны, но и бывшего боевого офицера. Иволга мгновенно подружилась с Вороном и завоевала большой авторитет, благодаря ей началась перестройка в ГСО и активные боевые действия по разгрому сначала мелких, а затем и крупных дружин. ГСО стала зарабатывать продукты и дрова на охране крестьянских поселков. В нее потянулись и мужчины, и бывшие военные.
Третий период был связан с крупной забастовкой на Заводе, которую хозяева пытались подавить с помощью собственной частной армии. ГСО заняла оборону на «Электроне» и фактически слилась с бастующими. Логика событий привела к тому, что восставшие были вынуждены штурмовать Новоград (где сейчас и располагался Музей истории), провели это все успешно и объявили в городе коммуну, сразу же связавшись с такими же, только что образованными другими коммунами.
Наиболее интересным для меня был второй период, потому что в первый ГСО была еще рыхлой, люди приходили и уходили, это был так, военизированный клуб по интересам, и ничего «жареного» там найти было невозможно. Третий же — период революции, активных действий, и тут во-первых, все было ясно и понятно, во-вторых, предъявлять здесь ГСО какие-то претензии мог разве что совсем уж отморозок вроде Цзиньши.
Все претензии Кэдзуко (о Еве я уже не вспоминал в этой связи, понятно, что она в основном находится под влиянием Кэдзуко) относились именно ко второму периоду. В статье директора музея эти претензии были полностью перечислены.
— Алексей Воронков отличался мстительным параноидальным характером. До нас дошли не все сведения о его деяниях, но например, он собственноручно расстрелял (и по некоторым сведениям, пытал) девушку, бойца ГСО с позывным Пуля, заподозрив ее, на очень шатких основаниях, в предательстве. Это, по мнению Кэдзуко, абсолютно безосновательная идея, так как предатель, совершив свое черное дело, мог бы уйти к противнику — в одну из банд, а Пуля честно продолжала воевать в ГСО. По некоторым сведениям, до того у Воронкова была связь с Пулей, и девушка его в итоге отвергла. Так что все происшедшее могло быть местью ревнивца.
— Есть множество свидетельств о том, что пленные дружки подвергались в ГСО пыткам, кроме того, пытки были обычным делом и в отношении собственных товарищей, попавших под какое-то подозрение. Тут Кэдзуко действительно приводил свидетельства (и мне нужно было их прочитать самому), впрочем, довольно скудные, и еще больше излагал собственными словами, причем когда он пересказывал, картины становились прямо-таки леденящими душу.
— Несколько женщин, ушедших из ГСО, оставили сообщения о том, что их там насиловали. И ушли они по этой причине — так как не видели разницы между ГСО и обычной бандой, у бандитов женщины играли примерно такую же роль. Правда, оставалось непонятным, как же быть с теми женщинами, которые прекрасно воевали в ГСО во время всего Второго периода и даже были взводными, например. Может быть, у них были покровители?
— В итоге у Воронкова полностью поехала крыша, он застрелил (опять же приводилось свидетельство) бойца по кличке Дух просто за непочтительное обращение; а когда его попытались привести в разум, приказал расстрелять сразу чуть ли не сорок человек — по масштабам ГСО это очень много.
Словом, Воронков, похоже, был фрукт еще тот, и самое главное — статья выглядела для меня очень убедительно. И учитывая, что Воронков не только уцелел, но после революции несколько лет руководил Кузинским КОБРом, ничего удивительного, что и в КОБРе творились жестокие непотребности, о которых «всем нам известно». Кэдзуко писал, что Боровская, если сама и не участвовала, то обо всем этом прекрасно знала и даже подкидывала Воронкову тех, кого можно обвинить. И все это мы должны честно признать, принести извинения потомкам тех, кто пострадал от этих руководителей и вообще говорить о прошлом открыто, а не делать икону из тех, кто этого не заслуживает.