азитов — точно так же, как и те паразиты, которые считали, что якобы работают. А когда тебя из него выкинули, ты резко захотел работать — но у тебя не было возможности. Разве это не так?
— Ну конечно, ситуация была совсем другая! — согласился Рей. — Но вообще паразитов у нас было много.
— Паразиты были из класса паразитов, эксплуататоров. Некоторые пытались изобразить безработных такими паразитами, но это же естественное стремление буржуазии расколоть пролетариат и натравить его на самых беззащитных. Да, существовали безработные, которых даже государственная система не могла заставить трудиться — но в основном это были психически больные, наркоманы, алкоголики, то есть те, кого эта система полностью сломила, кто уже не мог это все выдерживать. Ведь она и рассчитана на психический слом. Сначала ломали людей, а потом на голубом глазу заявляли: почему это мы должны нести ответственность за тараканов в головах взрослых людей…
Я поразился: мама говорила с таким ожесточением, какого я давно у нее не видел. Рей придвинулся к ней ближе, обнял за плечи.
— Да, Леа, я помню. Я через все это прошел и даже второй раз побывал мертвым, перерезал ведь себе вены с отчаяния, дурак. Если бы ты тогда мне не встретилась — сейчас я был бы обыкновенным пеплом.
Мама, казалось, чуть успокоилась.
— Все говорят об ужасах и бедствиях Зоны Развития. Да, она представляла собой ад. Но мало кто понимает, что не меньший ад — только другое его отделение — был и в Федерации. Там не умирали от голода, там просто резали себе вены или передозировали наркоту. Мертвому все равно, признают его право на страдание или нет. Он в любом случае мертв.
— Да, и сейчас совсем другая ситуация, — Рей встал, чтобы отнести свою чашку в коквинер, — и говорить даже нечего.
— Вот именно. И этот оболтус с женой, которые живут у Сташа, — это как раз именно паразиты.
Мама повернулась ко мне. Ее серые глаза молодо сверкали.
— Я считаю, ты должен указать им на дверь, Сташю. Ты вырос мягкотелым, увы. Так нельзя! То, что ты позволяешь им паразитировать на тебе, — это одно, а то, что ты поощряешь вот такое поведение — это вредит обществу. Вообще хорошо бы даже поставить вопрос об их поведении на Совете. Просто приди на заседание Совета и поговори об этом. Или с депутатом каким-то поговори…
— Мам, — мне не хотелось спорить, — я уже поговорил с Динкой. И у нас встреча назначена. Я уверен, мы придумаем какой-то выход.
Несмотря на размолвку с мамой (вот умеет она подкольнуть тем, что я вырос не такой стальной и несгибаемый коммунист, как отец), я бы с удовольствием посидел со стариками хоть до ночи, тем более, что домой возвращаться не тянуло. Но у меня сегодня вечером было назначено еще одно дело.
Пока я шел домой, чтобы переодеться, размышлял о сегодняшнем открытии в отношении Ерша со Стрекозой. В принципе, я мог бы догадаться, что они подворовывают. В магнитке я почитал еще раз декларации группы «Бомба» и пару интервью Ерша. Что ж, какой-то идейный смысл в этом был. Ведь у нас уже нет частной собственности, не пора ли изменять отношение и к личной? Почему в самом деле мы цепляемся за какие-то личные вещи — любимую куртку, старенький планшет, еще со школы, особенно красивую подушку на шезлонг, подаренную близким человеком статуэтку… Вот эти туфли Ани — пусть они уникальные, ортопедические, да еще дизайнерские при этом, пусть вторых таких у нее не будет; но почему нужно цепляться за вещи? Не то, чтобы я с этим согласен, но ведь и смысл какой-то в этом есть. Мы же коммунары. Мы не должны вроде как страдать вещизмом.
Вот только почему Ерш со Стрекозой не объясняли свои поступки идейным образом, а позорно и жалко врали?
Ненавижу вранье, а вранье в глаза, наглое, когда собеседник точно знает, что это не так — доводит меня до белого каления. Лучше и не вспоминать, а то я их точно выгоню прямо сейчас.
Мне было не до того. Меня ждала Марсела.
Мы встретились с Марси у входа в спорткомплекс. Конечно, такое приглашение более естественно выглядело бы зимой, когда детвора в Кузине даже по улице передвигается на коньках или лыжах, а каток — любимое место досуга для горожан. Но кто мешает покататься на коньках и летом? В Центральном спорткомплексе имени Воронкова (кстати, говорят, Ворон в бытность свою председателем КБР и пробил в Совете его строительство) даже целых два искусственных катка — на одном тренируются спортсмены, на втором каждый вечер (днем тоже спортивные секции) устраивают катание для просто желающих.
Это спорткомплекс у нас так и называли — Воронковка. Пошли на Воронковку, поплаваем или покатаемся…
Я долго размышлял после разговора с Матвеем. Что могло бы дать Марси ощущение успеха? Понятия не имею. Так же как понятия не имею, что привело ее к такому вот состоянию, как сейчас. Но ведь в детстве она была вполне неплохой фигуристкой. Не то чтобы серьезный спортивный уровень, но в школе она блистала. Даже выполнила кандидата в мастера спорта. Чтобы двигаться дальше, надо было уже посвящать этому буквально все время, а у Марси были, конечно, другие интересы.
Когда я увидел ее у входа в раздевалки, сердце снова екнуло. Маленькая, смуглая, сейчас она выглядела еще более беззащитной, хоть фигура ее уже и не была такой хрупкой, как в юности. Но что-то было такое в лице Марси, застывшем, как маска, что вызывало желание немедленно ей помочь.
Вот только — как?
Она улыбнулась мне, и на миг почти вернулась прежняя Марси, с ямочками на щеках, с сияющими черными глазами.
— Пошли? — сказал я. — Встречаемся у среднего входа на каток.
Я переоделся, зашнуровал черные ботинки. Марси тоже взяла коньки напрокат — выходит, у нее даже нет теперь своих собственных. Сам я, конечно, ни разу не фигурист, но стоять на льду вполне могу, какой кузинский ребенок не умеет этого? Я пару лет даже выступал в школьной хоккейной команде, вместе с Костей — Костя был блестящим нападающим, а я защитником.
Марси надела белый свитер под горло, черные штаны, белые коньки и перчатки, на голову — шапочку цвета снега. Она не любила холод и всегда одевалась очень тщательно. Я пожал ее руку в перчатке.
— Ну, пошли? На меня не смотри, я потихоньку где-то рядом буду держаться.
— Ух! Я не каталась уже лет пять. Страшно! — пожаловалась она.
— Серьезно? Ничего себе. Да не бойся, ты справишься! Уверен, ты все еще прекрасно помнишь!
Мы ступили на лед. Марси заскользила быстро и уверенно. Я двинулся за ней — сам тоже лет пять не катался, другое дело, что для меня это никакой роли не играет. Но темп я поддерживал. К счастью, на катке и народу было немного.
Я был весь поглощен наблюдением за Марси. Она двигалась легко, видимо, есть вещи, которым действительно нельзя разучиться. Народ на катке посматривал на нее с интересом — даже в обычном скольжении Марси ощущалось, что коньком она владеет не на среднем уровне. Вот она попробовала вращение, подняв руки… Что ж, вполне получилось. Я тоже легко скользил вслед за ней, и мое тело отлично вспомнило навыки. Марси сделала «кораблик», прогнувшись назад. Хорошо. У нее получается. Прыгнула — совсем простой, элементарный «ойлер», просто с ноги на ногу перекинуться — но приземлилась она на пятую точку. Тут же вскочила и поехала дальше. Я догнал Марси. Она улыбнулась мне — мол, все нормально.
— Совсем разучилась! — крикнула она. И вдруг взяла меня за руку. Мы поехали, словно в парном катании, легкими длинными скольжениями. Это было как раньше. Как во сне. Я и Марси… Моя девочка. Кажется, я даже дышать перестал.
Она выпустила мою руку и снова попробовала ойлер. И в этот раз ей удалось, приземлилась на конек, проскользила чуть дальше, но снова пошатнулась и упала.
— Уже почти получилось! — крикнул я. И снова увидел в глазах Марси знакомое выражение упрямства. Она была прежней. Она будет прыгать до тех пор, пока не получится.
Мы катались еще два часа, пока не объявили о закрытии. И в самом конце Марси наконец прыгнула — причем вполне приличный тулуп.
Переодеваясь, я сиял внутренне. Так или иначе, мне удалось добиться того, о чем говорил Матвей, — ощущения успеха у Марси. Я сам так радовался за нее, что начисто забыл о всех проблемах последних месяцев. Мне казалось, что теперь вообще все пойдет на лад — и с Ершом устаканится, и с этим Цзиньши как-то все выяснится…
Мы сели с Марси в уголке кафе, прихватив по стакану чая и немного печенья.
— Синяков набила на заднице, — поерзала она на стуле. — Аж сидеть больно.
— Ты молодец. Помнишь, как ты Наильку обыграла?
А вот Наиля Турсумбаева из нашей ШК как раз — таки пошла в серьезный спорт. Дошла до бронзовой медали Евразии, и даже несколько лет ее катание числилось Службой (по сути — гораздо дольше, ведь профессионал тренируется не три часа в день, а побольше, даже с учетом нейростимуляторов).
Но один раз Марси стала чемпионкой школы, обыграв, действительно, Наилю.
— Ну… когда это было! — она улыбнулась. — Один раз выиграть может каждый, это случайность.
— Это вовсе не случайность. Ты талантлива. Просто ты не только в этом талантлива, и интересы у тебя были другие, ты же у нас гениальный программист-кибернетик, да и математик так ничего себе.
На лице Марси отразилась непонятная досада. Она обмакнула печеньку в чай и стала есть так жадно, как будто была по-настоящему голодна.
— Какой я кибернетик… тоже так себе. Знаешь, молодая была, много о себе мнила. А потом поняла, что я в общем-то средний специалист. Даже во многом ниже среднего.
Я задумался.
— Нет, Марси. Когда ты была молодая, ты ничего особенного о себе не мнила. Ты просто делала то, что тебе интересно. И была упорной. Ты вообще не задумывалась никогда, какое ты там место занимаешь в каких-то иерархиях, табелях о рангах, рейтингах. Тебе было интересно — и ты каталась, ты решала задачи, возилась с роботами. Иногда занимала какие-то первые места, имела успех — но не это для тебя было главным.
— Ну а потом я перестала иметь успех, — усмехнулась Марси, — и поняла, что не надо лезть и добиваться чего-то, если у тебя нет к этому таланта. Вот Костя… он где бы ни появился — все вокруг меняется, он прямо-таки гениален во всем. Фонтанирует идеями… всех вечно спасает, вытягивает все сложные ситуации. Он незаменим.