— Вы думаете, у вас получится нас подчинить? Ничего у вас не выйдет!
— У кого — у нас? — заинтересовалась я. Женщина, судя по бейджику, была массажисткой. Наверное, работала здесь и раньше. На бейджике стояло и имя — Аннелиза.
— У вас, коммуняк. Не думайте, что вы из нас сделаете покорное стадо! Мы не бараны. У нас была демократия.
Я смотрела на нее и не знала, что сказать. Человек, работающий с последствиями психоэффекторов. Сама наверняка испытала последствия отмены на себе — впрочем, многие переносили отмену более-менее спокойно. Казалось бы, что может быть хуже этого — когда власть и деньги имущие вторгаются даже не в жизнь твою — а в мозг, в психику? И тут она произнесла нечто еще более поразительное.
— Вы хотите промыть нам мозги? Не получится. У нас своя голова на плечах есть.
— Своя голова? — не выдержала я. — У вас и всех ваших пациентов, всех, кто даже покупку не мог сделать без химической стимуляции? Это вы называете нормальной жизнью, демократией?
— А зачем вы отменили Игру? — вступила другая работница, темноволосая. Остальные загалдели.
— Мы все болели за наши команды…
— Это и есть демократия! Ты сам выбираешь, за кого болеть! А у вас вообще нет Игры…
— И партия у вас только одна.
Здесь надо напомнить тем, кто подзабыл исторические реалии, — в поздней Федерации буржуазная демократия осуществлялась через Игру. Флаг-Турнир — на полигоне сражались две команды, задачей каждой было — поставить на высотке свой флаг и не допустить до этого противника. Команды формировались политическими партиями в зависимости от их финансовых возможностей — покупались сильные игроки, хорошие тренеры, оборудование. Свою команду каждый мог поддержать, покупая фан-товары, внося пожертвования. Каждый житель Федерации был болельщиком, и именно это создавало «демократический процесс», точнее, его видимость.
— У вас теперь будет не игра, — ответила я, — а реальная жизнь. В которой вы сами будете определять, как жить и работать.
Возражать дальше они не стали, потому что споры со мной, представителем страшной РВ, не входили в их жизненные планы. Но впечатление все это на меня произвело очень тягостное. Я сидела, провалившись в удобное кресло, и думала о том, что для всех этих людей — ну хорошо, пусть не для всех, но для многих — мы просто захватчики, которые изменили привычный им образ жизни. Жизнь, которая им так или иначе нравилась, которая их устраивала. Пусть нам она кажется ужасающей — наркотизация, сведение психики в точку — но им-то было хорошо. Они заботливо украшали свои съемные квартирки, копили на отпуск — полежать на переполненном пляже и поплавать в теплой воде среди кучи других потных тел, поглядеть на кривляния аниматоров под бессмысленную громкую музыку. Выращивали лучок на подоконнике, ходили на работу, летними вечерами жарили сардельки на гриле. Никто не помешает им, разумеется, и дальше заниматься тем же самым. Но сейчас им кажется, что все, жизнь кончена, пришли злобные коммуняки и пытаются их поработить. Действие психоэффекторов прошло, а пропаганду из головы так просто не вытряхнешь. На научном языке все это называется мелкобуржуазным сознанием рабочей аристократии — большинство работников Федерации именно ее и составляло.
Но что-то свербило у меня внутри: мы действительно пришли извне. Действительно навязали им все это. Да, выхода не было, они сами бы уже не смогли никак. Но вот такой факт: да, пришли и навязали…
Дверь раскрылась, и в помещение вошел Маркус Штерн. Мне показалось, что я где-то видела это лицо — волевое, правильное, если не считать длинного уродливого шрама через нос и щеку. Штерн был голубоглаз, светлые волосы коротко стрижены, высокий, спортивная фигура — когда сделает пластику лица, будет красавец-мужчина.
Мы сердечно поздоровались, даже обнялись. Маркус сел напротив меня. То была моя первая беседа с этим человеком. Несмотря на мужскую красоту и приветливость, он поначалу заставил меня слегка насторожиться — не знаю уж, чем. Может быть, тем, что тоже был «не наш» — все равно своих, из СТК, я невольно воспринимала именно как родных, а Маркус стал коммунистом и нашим агентом, хотя вырос в Федерации. Огромная редкость. Был, между прочим, как раз игроком Флаг-Турнира, играя за Мюнхенскую городскую команду.
Но ведь это должно характеризовать его только положительно. Если уж товарищ смог прозреть истину, живя в Федерации, это однозначно наш человек.
— Настроение у народа в Карлсруэ не очень, — начала я, — как тебе кажется? Я тут поговорила с женщинами в Доме реабилитации…
Маркус кивнул.
— А что ты хочешь, Ли? Люди оболванены даже не просто пропагандой — химической обработкой. Это у них в крови и костях, должно пройти время, чтобы они начали замечать окружающую реальность. То, что им становится лучше, а не хуже.
— Но ведь не всем становится лучше. У специалистов среднего звена, не говоря о высшем, уровень жизни скорее упал. И это продлится еще какое-то время, тем более, что со снабжением будет непросто — нам нужно накормить всю Зону Развития, а пока мы построим и наладим повсюду современные производства, пройдут годы.
— Я думаю, основную роль все же играет субдепрессивное состояние после отмены эффекторов, — возразил Маркус, — никто ведь не голодает, а некоторая недостача — все понимают, что это переходный период. Да и недостачи у нас по сути нет. Есть, правда, вещи, которых не хватает и всегда теперь будет не хватать…
— И что же это? — поинтересовалась я.
— Да, им не хватает не только психоэффекторов. Вся наша жизнь была полна незамечаемых, как бы естественных вещей, которых теперь не будет. Реклама. Посмотри на небо — ты увидишь звезды, а раньше вечернее небо было сплошь покрыто световыми картинками. Интернет. У нас теперь есть Субмир, но он — совсем не то, что интернет, яркий, пестрый, полный порнографии, громкой музыки, назойливых, но и порой остроумных и талантливых рекламных образов. Жизнь среднего гражданина Федерации была вся наполнена этими рекламами, мини-играми, громкой бессмысленной музыкой, болтовней журналистов, лживыми сенсациями, о которых забываешь через пять минут, развлечением, развлечением, развлечением. Вне рабочего времени гражданин был непрерывно занят потреблением, поминутно решая важные задачи — взять ли спейс-колы или оранж-фреша, купить розовые или белые занавески на кухню, хватит ли денег на вон того нового мини-робота для колки орехов, куда поехать летом и как накопить на это денег… Психоэффекторы по факту лишили его выбора, но субъективно — лишь усилили потребительскую страсть. Наконец, Игра — которая была важнейшей частью жизни. А что теперь? Жизнь обеднела. Наступила тишина, стихло громкое ля-ля, растворились рекламные голограммы, да и часть развлечений — как та же порнография — оказались недоступны или запрещены. И в этой тишине человек начинает замечать собственную внутреннюю пустоту… и ужас от этого куда сильнее, чем эффект отмены стимуляторов.
«Он очень умен», подумалось мне сразу. Я смотрела на Маркуса с удивлением. Он был во всем прав. Я сама жила в Федерации и могла бы это понять. Но мне вот не приходило в голову — а ему пришло. Да что там, всем нашим психологам-аналитикам это в голову не приходило! А ведь они-то должны были… что и говорить — крупный просчет. Но с другой стороны, может, они и предупреждали — я не читала всего, однако что тут сделаешь?
— Да, в Зоне Развития в какой-то мере проще, — согласилась я. — Достаточно дать всем дешевые или бесплатные продукты, одежду, бытовую технику, построить жилье… впрочем, в Зоне Развития почти везде пролетариат действовал активно, и не идет речи о внесении социализма извне.
— Коммунисты не должны отступать перед трудностями! — бодро и излишне пафосно воскликнул Маркус. — Думаю, мы справимся и с этой проблемой.
— У нас есть, конечно, психологи из СТК. Но ведь ты как раз в идеологической комиссии, вы заняты пропагандой. Ты очень хорошо понимаешь ситуацию — у вас есть какой-то план по ее преодолению? Общая стратегия?
— Нам рекомендовано вовлечение трудящихся в самоуправление, в реальную жизнь, структурирование свободного времени — спорт, путешествия, хобби… Это основная стратегия партии в данном направлении. Ну и наш отдел пропаганды старается создать альтернативный шумовой фон, так сказать… Кстати, Игра теперь возрождена, конечно, только любительская — и в этом качестве, без рекламной накачки и денег, она уже не так интересна. Но многие игроки работают тренерами детских и любительских команд. Мы приблизили, например, подачу новостей СТК к прежнему журналистскому стилю. Создаем пропагандистские голографические образы. То есть пытаемся заполнить жизнь обывателя той же самой шумовой завесой, что и раньше, — что, конечно, получается не лучшим образом.
— А почему, в чем причина? — я нахмурилась. Подобная тактика мне не казалась разумной. Но может быть, я ошибаюсь…
— Значительная часть воздействия просто запрещена. Например, порнография, жесткая эротика… ты знаешь, что в Субмире эротика разрешена только самая безобидная. Остальное считается эксплуатацией и объективацией женского тела, что в общем верно. Но в интернете все это составляло чуть ли не тридцать процентов информации, да и в рекламе использовались крайне откровенные образы. Опять же, реклама, рассчитанная на потребительские страсти — ее мы тоже можем использовать лишь опосредованно. И что самое тяжелое — запрещена ложь. Ведь ты, наверное, в курсе, что формирование новостей в последнее время было прерогативой фантастов. Обыватель привык, что его бомбардируют сенсациями — то в Антарктиде откопали инопланетный корабль, то кот говорящий, то киборги… А уж что рассказывали об СТК — страшно повторить. Наши журналисты прямо изощрялись, придумывая казни, якобы применяемые в СТК. А теперь сенсаций нет, новости реальные — и они, конечно, скучнее, чем фантазии. Даже желтые заголовки Редакционный Комитет не разрешает использовать…
Валькирия на часах-ходиках вздрогнула, повернулась, маятник стал гулко отбивать время.