Если бы не она, никто бы и не задумался об этом — давно забытые исторические проблемы. Но я теперь и сам студент-историк, неожиданно все эти перипетии давних лет начали меня безумно увлекать — и я зачитался.
Интересно о сути конфликта высказался челябинский историк Рашид Еналеев.
«Памятник установлен в 1989 году. Что это было за время? Время разрушения Первого Союза. В идеологическом отношении делалось все возможное, чтобы очернить СССР — это аббревиатура названия той страны, которую мы называем Первым Союзом — в ход шла, в том числе, и откровенная ложь. Причем ложь, замаскированная псевдонаучностью. Советские люди, привыкшие доверять ученым, науке, так же, как и мы сейчас им доверяем, незамутненно верили этой лжи. Так, например, проблемы классовой борьбы при ранней диктатуре пролетариата подавались как репрессии некоей диктатуры — приравненной к фашистской или даже хуже. Число погибших или попавших в исправительные учреждения в результате этой борьбы преувеличивалось даже не в десятки, а иногда в сотни раз. Тогдашний руководитель коммунистической партии Иосиф Сталин представлялся в виде безумного параноика, жаждущего крови. Обо всем этом можно рассказывать долго. Исторические события искажались и превращались в орудие пропаганды, которую уже десятилетия вели в сильном на тот момент капиталистическом мире, в целях классовой борьбы, борьбы против первого социалистического государства на Земле. В конце 80-х — начале 90-х годов ХХ столетия эта пропаганда неизмеримо усилилась. В частности, активисты разрушения СССР — его называли Перестройкой — воздвигли во многих городах мемориалы и памятники в честь так называемых невинноубиенных. Надо уточнить — конечно же, как всякая борьба, классовая борьба 30-х годов ХХ века влекла за собой и гибель невинных людей, сейчас это все исследовано, таких людей было немало. Еще часть была наказана незаслуженно строго. То есть такие люди существовали. Но вычленить их из общей массы довольно затруднительно. Надо также учитывать, что нередко невинных людей репрессировали именно те, кто и сам был врагом существующей власти, и позже, в свою очередь, за это подвергался наказанию. Все это — вопросы научного рассмотрения, это очень сложные вопросы. В то время их упростили до черно-белой картины: невинными жертвами злобного, напоминаю, параноика Сталина были объявлены абсолютно все пострадавшие в то время. По каждому такому памятнику можно беседовать отдельно. Конкретно же наш, челябинский, был воздвигнут просто на месте кладбища приблизительно 1930—1940 годов, кладбища, где в частности, хоронили довольно многих во время войны с фашизмом — Челябинск был транспортным узлом, местом эвакуации, люди нередко гибли от истощения, от болезней по причине тяжести военного времени. Произвольно было объявлено, что здесь, на Золотой горе, похоронены жертвы расстрелов, даже — что именно здесь их и расстреливали. Разумеется, не было никаких доказательств, наоборот — все материалы раскопок свидетельствовали о том, что лежали там отнюдь не жертвы расстрелов. Но из идеологических соображений памятник был оставлен, несмотря на протесты тогдашних коммунистов и честных историков. Далее о нем благополучно забыли, тема потеряла остроту. Но если мы теперь вспомним о значении этого памятника, то нужно учитывать, что он символизирует собой реакционную идеологию эпохи империализма, он символизирует ложь. А культурной ценностью он не обладает. Я бы сказал, это монумент, которого стоит скорее стыдиться. Наши оппоненты утверждают, что мол, неважно, лежат ли на кладбище невинно убиенные жертвы — но ведь они были, и должны же быть какие-то памятники этим людям? Эта логика мне не ясна. Каждый случай действительно невинно пострадавшего — это трагедия, но это частный случай. Кроме того, мы не ставим обычно памятники просто жертвам. Если действительно чем-то замечательный герой еще и невинно пострадал — вполне можно поставить памятник конкретно ему. Памятник же обобщающий скорее вреден — он объединил бы достойных людей с преступниками, жертв с палачами, которые тоже могли потом стать жертвами, и так далее. И наконец, если есть желание — можно создать и такой мемориал. Но в этом случае следовало бы поставить его там, где действительно похоронены жертвы репрессий. Правда, достоверных захоронений так и не было обнаружено. Еще можно поставить мемориал без привязки к конкретному кладбищу, чтобы не вводить людей в заблуждение. Подводя итог: я считаю этот памятник здесь абсолютно неуместным, значение его — сомнительным».
Я с трудом оторвался от рассуждений историка, надо будет почитать или послушать на ходу. А вот что у нас с Ленской?
Аргументы Ленской живо напомнили мне несчастного Кэдзуко. Она бессвязно, но эмоционально говорила о том, что «нужно покаяться», «неважно, кто там лежит, важно, что люди, называвшие себя коммунистами, могли убивать и мучить других людей!», и даже некоторыми заходами сближалась с Цзиньши, утверждая, что мол, Первый Союз был прямо таким адом на земле, что даже предшествующая ему монархическая Российская империя с ним не могла сравниться — там по сравнению с Первым Союзом был просто рай. Эту идею тут же, конечно, раскритиковали профессиональные историки. Но Ленская не сдавалась, ей все было нипочем. Особенно мне понравилась запись выступления, где она, стоя на кафедре на каком-то заседании Совета, театрально прижала руки к груди, завела вверх экзальтированные глаза и патетически воскликнула:
— Жертвы коммунизма! Простите нас!
Это выглядело, может быть, нелепо, наивно, отчасти смешно, но надо отдать должное — погибшая Ленская была отличной актрисой. Ее игра притягивала внимание.
Я пометил для дальнейшего чтения несколько книг Еналеева в комме, выключил большой экран и откинулся на спинку кресла.
В принципе, ответ на вопрос у меня уже был. В числе жертв аварии — по крайней мере один человек, придерживавшийся антикоммунистической, если можно так выразиться, идеологии. Имевший необычные, нестандартные взгляды. Неважно даже, было ли во взглядах Ленской нечто рациональное — наверное, все-таки нет.
Важно другое.
Повинуясь какому-то наитию, я вызвал маму.
Мама видео не отключала, а застал я ее в спальне, во время занятий физкультурой. Отрадно, что она и в нынешнем возрасте уделяет столько внимания физической форме.
В данный момент она поднимала штангу. Я застыл от удивления — там было как минимум по четыре блина с каждой стороны. Это какой же вес…
— Привет, Сташю! — мама опустила штангу, легко вскочила на низкий турник, уселась, как птичка на жердочке, — как дела?
— Тебе не тяжеловато? — я указал глазами на штангу. Мама улыбнулась.
— Ну… все-таки я не обычная старушка и даже не бывшая спортсменка — хотелось бы сохранить мышечный корсет.
Я хотел было прочитать лекцию о костной ткани в старческом возрасте, но заткнулся. Разберется без меня.
— Мам, мне надо поговорить с тобой.
— Конечно, в чем вопрос? Заходи. Сегодня вот у меня вечер свободен. А что случилось?
Я не мог оторвать от нее глаз. Какая же сильная женщина моя мать. И сейчас, в восемьдесят лет, гибкая, сильная — разве что морщины на лице выдают возраст, не стремится она свой возраст скрывать. Да и зачем ей?
Сидит на турнике, как юная гимнастка, болтает ногой.
— Мам, — я тщательно выбирал слова, — как ты считаешь… может ли ОЗ в наше время сознательно убивать людей? Скрытно убивать. Тех, кто мыслит иначе, чем все — пусть неправильно, не в этом суть.
Мама спрыгнула с турника. На лице ее возникло трудноописуемое выражение.
— Сташю, — сказала она мягко, — ты не понимаешь.. ведь живя в мире, где спецслужбы могут кого-то не то что убить — просто следят за кем-то — ты никогда не стал бы говорить об этом, пользуясь техническими средствами коммуникации. Да что там, даже в присутствии выключенного, деактивированного комма.
Я покраснел. Ну да, она права. Но может быть, как пишет Цзиньши, мы все, в частности я, просто настолько глупы и наивны?
— Нет, — сказала мама, — но если у тебя проблемы, то мы, конечно, можем их обсудить, это не вопрос. Но нет. Поверь мне. Я работала в ОЗ со дня ее основания. Нет, она не может так поступить. Я думаю, это долгий разговор, и будет лучше, если ты в самом деле зайдешь ко мне в гости.
Ли Морозова, «Последний, решительный бой»
Из главы двенадцатой «Трагедия в Карлсруэ». Год 9 до н.э.
…все это время я моталась между Амстердамом и Тильбургом. Как известно, Голландия единственная из северных европейских стран, не перешедшая к СТК сразу, при этом у них была серьезная проблема с затоплением половины страны. К тому моменту, как известно, эта проблема была решена, но в Голландии и Бельгии осело множество бывших европейских миллиардеров и крупных чиновников. И хотя Армия Евросоюза и несколько частных армий были повержены, Голландия до сих пор была горячей точкой, а я обеспечивала там контрразведку.
Работу в Карлсруэ я почти сама не контролировала — только просматривала рапорты раз в три-четыре дня. Другого варианта действий у меня не было — в Голландии все горело и могло закончиться много хуже, но я до сих пор ощущаю вину за происшедшее.
Поехала я в Карлсруэ лишь тогда, когда мой контакт — Тереза Фролих из Северной Германии — попросту исчезла и перестала выходить на связь.
До этого Тереза сообщила об исчезновении уже трех кадровых агентов и гибели — вероятно, также от рук «Шербен» — одной местной активистки. Я, конечно, уже дергалась, но бросить Амстердам на тот момент не могла. Опять же «исчезновение» звучит не так страшно, как смерть. Лишь значительно позже я узнала, что все «исчезнувшие» мертвы.
Я заселилась в гостиницу в Карлсруэ и сразу же вызвала на беседу местных партийных руководителей. Они не могли сказать ничего путного. По их мнению, обстановка в Карлсруэ улучшалась, психическая заболеваемость снизилась, народ становится все активнее, охотно принимает участие в субботниках, спортивных и общественных мероприятиях. И в общем, если проанализировать статистику в целом, так оно и было. Но почему же так активизировались террористы?