Тереза не только не выходила на связь — ее квартира была пуста, мы провели там обыск — ничего. Как будто женщина с утра выпила кофе, оделась, пошла на работу — и больше не вернулась.
Я стала назначать встречи своим агентам — одному за другим. Из этих встреч восемь не состоялось по той же причине — люди бесследно исчезли. Все оказалось куда более запущено, чем я полагала. Но те агенты, что пришли на встречу, не замечали никаких проблем. Наоборот, все благополучно. Они даже не смогли выявить никого из пособников «Шербен». Как ни странно, тут больше помогли агенты Маркуса Штайнера — пропагандисты и агитаторы. Они уже выявили человек шесть, всерьез подозрительных, все эти люди были отправлены на «материк» (то есть в СТК) и сидели теперь в фильтрационных и проверочных учреждениях.
Но однако их ментоскопирование тоже ничего не показало особенного, хотя и не полностью сняло с них подозрения.
Меня поражала такая полная неудача. Как это вообще может быть? Десятки агентов, часть из них — опытные и обученные кадры — несколько месяцев активно внедряются, знакомятся, ищут связи, ведущие к «Шербен», плюс еще помощь активистов от Маркуса; но никакого следа не обнаруживается вообще, а лучшие из агентов просто исчезают. Результаты минимальные — задержаны явные пешки, шестерки на низших ступенях конспиративной лестницы, ничего не знающие, а между тем в городе продолжаются погромы и убийства.
То, что «Шербен» узнали о нашей операции и ведут против нас контригру, в которой — поскольку находятся на своем поле — пока выигрывают, было для меня очевидно. Теперь в первую очередь следовало искать вражеских агентов среди своих.
И нужно еще подобрать замену Терезе. Размышляя о том, кто может занять пост главы РВ в Карлсруэ, я вышла на улицу. Может быть, стоит попросить человека со стороны. В этом змеином клубке я не могу доверять уже никому. Мои мысли были прерваны радостными детскими криками. Я подумала, что детишки играют во Флаг-Турнир — самая распространенная картина в бывшей ФТА. Но завернув за угол, увидела трех пионеров в синих галстуках — здесь у них была такая детская организация, которые раздавали целой толпе ребятишек рыхлители, перчатки и саженцы из большого ящика.
Заметив меня, трое пионеров — девочка и два мальчика — выпрямились и отсалютовали. Ведь я была в форме. Отдала им честь. Ребята стихли, с интересом глядя на меня. Обычные местные детишки.
— Куда направляетесь? — строго спросила я.
— Разбивать парк! — ответил один из пионеров. — Совет поручил это дело нашей организации, и мы согласились.
— Большая у вас организация?
— Не очень, — парнишка замялся, потом оглянулся на толпу детей, — но мы нашли достаточно добровольцев!
Я наслаждалась, беседуя с детьми. Пожелала им удачи и успешной работы и долго смотрела вслед галдящей, веселой толпе с автоматическими рыхлителями на плечах. Это напоминало СТК, нормальную, счастливую жизнь, когда труд радостнее и веселее, чем игра, когда уже дети не просто учатся, а сами, по мере сил, преображают мир и окружающую среду. Что может быть прекраснее, когда ребенок придет с родителями в парк и скажет с гордостью: мы сами посадили эту аллею! Это наши деревья. Если его мать — та женщина, что кричала мне в лицо «у нас свобода! Вы нас не заставите!» — может быть, она задумается и поймет, что так для ребенка — намного лучше. Что никто не заставляет ребенка сажать деревья, а он хочет этого искренне, сам. И потом, может быть, рядом с посадками на пустыре все вместе погоняют в футбол, а вечером разожгут костер.
Нет, «Шербен» или нет, обломки старого могут еще ранить, но новая жизнь прорастает в Карлсруэ, как и повсюду, сквозь спекшуюся корку отравленной почвы, сквозь миазмы отравленных душ…
С этими мыслями я уселась под тентом маленького кафе, и почти сразу же за столиком оказался Маркус. Я снова отметила, как он по-мужски красив. Если бы еще не шрам, уродующий лицо, — но это, в конце концов, дело исправимое. Мне было приятно сидеть с таким широкоплечим, высоким, статным мужчиной — хотя, конечно, никаких ненужных мыслей у меня не возникало. Или возникало? Можно ли находиться рядом с сексуально привлекательным человеком — независимо от пола — и не чувствовать вообще ничего?
Думаю, что и Бинх не мог оставаться бесчувственным чурбаном, работая с красивыми женщинами, но меня это мало волновало. Мы никогда не спрашивали друг друга об этих вещах. Какая разница вообще? Мы любили друг друга, а значит, были друг другу верны — это главное.
— Дело плохо, Маркус, — я заказала чашечку кофе у киберразносчика. В ФТА у нас частных кафе практически не осталось, лишь крупные сети, а они все сразу же были национализированы, крупная буржуазия нам ни к чему, — у тебя есть какие-нибудь соображения?
— Есть, — кивнул он, забирая с подноса свой капучино, — но они тебя не порадуют.
— Ладно уж, говори, — вздохнула я.
— Похоже, что мы имеем дело с изменой в самой нашей основе. В партии.
— Да ты что?
Он положил передо мной пластиковый листок распечатки. Я читала, и мне казалось, что земля уходит из-под ног. Донесение «агента 18», агитатора в Доме Реабилитации. Все оно целиком касалось председателя партийной ячейки Даниэлы Верлен — кажется, у нее французские корни. Я прекрасно помнила Даниэлу, харизматичная шатенка с талантом организатора. Она, как и Маркус, сформировалась в ФТА, но давно уже была нашим агентом, еще до операции «Рассвет».
«Не может быть. Так не бывает».
Но почему же нет? В донесении сообщалось, что Дани нередко иронично отзывалась об СТК и его конкретных работниках, включая и меня, причем делала это открыто, при посторонних. Проявляла двуличие. Имела прямые контакты с тремя из задержанных, подозреваемых в членстве в «Шербен» (я тут же выудила из комма информацию, что эти контакты подтверждаются и ментоскопическими допросами подозреваемых). И наконец, самое худшее — у нее есть собственный домик в лесу, маленькая дача, купленная еще до Освобождения (разумеется, никто не экспроприировал личное жилье), и в последнее время она постоянно ездит туда с большими сумками, иногда в сопровождении разных людей, при этом есть подозрение, что в сумках сложено оружие; у самой Дани есть табельный пистолет, и в последние недели его марка постоянно меняется — откуда она берет, спрашивается, все новые виды оружия?
«Не может быть. Это неправда».
— Послушай, вот тут записи высказываний Дани, — Маркус протянул мне ушной кристалл. Кристалл мгновенно заполнил ушную раковину, изолировав правую сторону от мира обычных звуков.
— Если ты будешь продолжать в том же духе, — голос Даниэлы был искаженным, но узнаваемым, — гляди, как бы тебя не отправили в сибирскую индзону! Думаешь, в СТК с такими, как ты, церемонятся?
Шипение записи. Потом снова голос:
— Товарищ Смирнова обладает непомерными амбициями. Думаю, все это идет от нее. Стремление захватить мир… уж маленькую Федерацию-то могли бы оставить в покое…. Да, я думаю, что ликвидация — не одной Смирновой, конечно, а ряда деятелей — могла бы изменить ситуацию.
Я резко выдернула кристалл из уха. Захотелось его отбросить, словно ужалившую осу. Но я, разумеется, аккуратно уложила вещдок в футляр.
Кружилась голова, земля уплывала под ногами. Последствия ранения? Ударов по голове?
— К сожалению, доверять нельзя никому, — голос Маркуса прорывался сквозь гул в ушах, — абсолютно никому. Даже самым, казалось бы, проверенным товарищам.
…а что я удивляюсь? Разве это всегда было не так? Мы ведем страшную борьбу, борьбу за власть, за изменение общества. В любой момент любой соратник может предать. Даже сейчас, когда мы почти победили. Почти. Но далеко не до конца. Всемирная СТК — да вообще СТК — и сейчас еще шатается на тонкой опоре, которая в любой момент может сломаться.
…Если капиталист готов, по Марксу, на любые преступления ради 300% прибыли, то на что он готов, когда загнан в угол, когда у него отобрали вообще всякую возможность получать прибыль?
И даже не «он», а «они» — в этой ситуации капиталисты отлично умеют объединяться. И вербовать предателей из вражеских колонн.
— Ты сообщал об этом… — я умолкла. Кому — Терезе? Это был единственный контакт Маркуса. И вот она исчезла. Маркус ведь даже не знал, кто еще из РВ работает в городе.
— Я получил эти сообщения в последние два дня, — Маркус не стал уточнять про Терезу. И так понятно, — хотел лично поехать к тебе, но тут ты вовремя появилась.
Я встала.
— Благодарю за информацию. Я приму меры. Да, а кто этот агент? Мне бы хотелось поговорить с ним лично.
Маркус назвал имя — некий англичанин, коммунист, Берри Джонс, работающий психиатром в реа-центре.
Возможно, информация Маркуса и неверная, размышляла я по пути к Джонсу. Позвонила — но агитатор почему-то не отвечал.
Мне позже пеняли, что я сама взялась организовывать низовые операции, бегать и прыгать. И верно, я давно этим не занималась, а только координировала все это на своем посту — и кстати, координировать у меня получалось неплохо. В целом. Но такая у меня сложилась на тот момент ситуация: я говорила с Маркусом, я держала в руках нити, и что самое страшное — если уж я не могла больше доверять Даниэле, то и обращаться к РВ или коммунистам в Карлсруэ было опасно.
Я только себе могла на тот момент доверять. И поэтому погрузилась в дело сама. Подбирать людей, присылать, врабатывать — времени на это у меня не было.
На ходу я организовала операцию, Даниэлу нужно было брать, это уже слишком серьезные обвинения, чтобы оставить ее на свободе, надо провести обыск в ее квартире и загородной даче (попутно я узнала через нашу базу адреса и квартиры, и дачи). У меня достаточно бойцов в Карлсруэ. Сидеть и долго размышлять и организовывать при современной технике не нужно. Пока я дошла до квартала, где жил Джонс, операция в общих чертах была готова: одну группу я направила на квартиру Дани, одну — на дачу, третью — на работу, все они были готовы как к мягкому захвату, так и к боевым действиям. На работе Дани, а работала она психиатрической медсестрой, два моих агента уже начали составлять списки — кто был с Даниэлой наиболее близок.