И все это время внутри меня билась бешеная жилка «не верю!» Сейчас не ХХ век. Тогда, в Первом Союзе, наверное, тоже было сложно поверить, что вчерашние товарищи по партии — уже совсем не товарищи и занимаются давно совсем другими делами, и на самом деле придется их расстреливать. У нас к описываемому моменту расстреливать было не нужно, мы давно могли себе позволить более гуманные методы изоляции — но суть не изменилась. Однако я помнила Даниэлу, смешливую, со звонким голосом, такую, казалось бы, убежденную коммунистку, прирожденного лидера. И она… Нет. Неужели я до такой степени не разбираюсь в людях? Этого не может быть. Ну не может! И мало каких-то неясных сарказмов — она ведь четко высказалась против СТК в целом, и даже приписала товарищу Смирновой какую-то жажду власти… безумие. Бред. И как может человек, знакомый хоть с основами марксизма, считать, что «можно оставить в покое маленькую Федерацию», и как эта Федерация будет жить без Зоны Развития, на которой она паразитирует?
Но все эти слова не так важны, это вообще не мое дело — что там люди говорят, да какие настроения. Это пусть социопсихологи разбираются. А вот контакты с «Шербен», подозрительные сумки — это пропускать нельзя.
В молодости предательство или двуличие причиняли мне душевную боль. Но с тех пор я столько раз я убеждалась, что людям нельзя доверять до конца, что уже ничье, наверное, предательство, включая самых близких людей, меня бы не выбило из седла. Я научилась пожимать плечами и вычеркивать мысленно человека из круга близких, любимых, друзей, товарищей. Никому нельзя верить. Каждый может обмануть.
Даже, например, Маркус. И еще более глубоким слоем сознания я думала о том, что есть в Маркусе что-то знакомое. Не то что подозрительное — но… где же я могла видеть его раньше? Впрочем, он коммунист, мало ли, где и когда — на какой-нибудь открытой конференции в СТК… Мне мучительно хотелось вспомнить — где и когда. И еще что-то было связано с ним, что-то странное. С его одеждой, предметами вокруг него… Нет, все-таки хотелось бы обладать абсолютной памятью — я, как склеротик, тужилась, но никак не могла вспомнить что-то важное, связанное с ним. Да и некогда особо тужиться по этому поводу — мне надо было поймать предательницу нашего дела.
Джонса не оказалось дома, а на работе его секретарша сообщила, что герр доктор отправился вчера в Кёльн на какую-то конференцию. Я вышла на улицу и немного постояла в недоумении. Единственный источник донесений о Даниэле был пока недоступен. А не могло ли быть так, что Даниэлу просто оговорили? Может, этот врач имел что-то против нее… или сам был вредителем? Это ведь не просто оговор, надо еще и состряпать фальшивую запись — я передам ее экспертам, но пока это все, что у меня есть. В это верилось скорее.
Мне нужно поговорить с Даниэлой по-человечески, подумала я. Просто поговорить. Я все пойму — не такая уж я дура, в людях я разбираюсь. Да, «никому нельзя доверять», но собственному чутью я обычно доверяла и не ошибалась.
— Тут сообщают, что Даниэла выехала на дачу на скутере, полчаса назад, — голос моего бойца в наушнике был искаженным, я с трудом узнала Феликса.
— Ясно, спасибо.
— Ехать туда?
— Нет, вы свободны. Я разберусь.
Я отключила комм и вынула другой, работающий через нашу зашифрованную сетку, через беспилотник, который по моему приказу выпустили час назад.
Отдала по нему необходимые распоряжения, но сразу на дачу к Даниэле не поехала. Вначале заскочила в Реа-центр, где имелся лечебный ментоскоп.
В конце концов, сеанс ментоскопирования, нужный мне, всего-то пятнадцать минут занял. Зато я выяснила необходимую для себя информацию. Эта информация меняла все в корне.
Но, хорошенько подумав, я все же направилась к Рейну. Здесь рядом с небольшим озером в леске располагалась одиноко стоящая дачка Даниэлы. Идеальное место в густонаселенной Германии — чтобы хранить оружие, устраивать засады, проводить подпольные собрания.
Мне, в общем, было уже понятно, что произойдет. Причем еще даже до ментоскопирования. Теперь все стало на свои места. Конечно, мне было страшно, очень страшно. Но куда деваться с подводной лодки?
Да, на моем посту уже можно отказаться от личных приключений. Но не видела я на тот момент иного выхода. Некого мне было послать. Да и похоже, вся ситуация была рассчитана именно на меня — с другими не сработает.
Я остановила машину в начале проселочной дороги, ведущей в лес. Сетка-рабица, окружающая участок, уже виднелась впереди. Оружие, как нелетальное, так и убойное, было на мне навешано в количествах, скрытым способом, конечно. Даже из пуговицы на вороте можно стрелять. Но противник это знал. Я приблизилась к сетке. Калитка закрыта на замок. Я вскарабкалась и перепрыгнула через забор.
Дом выглядел совершенно заброшенным. Ладно, если меня ждут — то уже увидели. Я крикнула «Даниэла!» — и медленно двинулась вперед. Шаг за шагом, постоянно сканируя местность вокруг. «Дани! Ты где? Выйди, это я, Ли!» Броник был у меня под одеждой, но голова — совершенно незащищенная. Впрочем, если бы они хотели меня убрать, это сделали бы проще. Садовый домик из темных досок, обвитый плющом, выглядел безжизненным. Я дошла до середины тропинки и увидела тело, лежащее под окном в высоком пырее. И едва увидев его, я нажала сигнал на своем секретном комме.
По-прежнему ничего не происходило. Постоянно контролируя местность взглядом и всеми органами чувств, я приблизилась к трупу. То, что это Даниэла, и что она безнадежно мертва — темное крупное отверстие во лбу — стало ясно издалека. Медсестра лежала, выгнувшись дугой, обе ноги подтянуты — будто судорогой свело перед смертью. На лбу, действительно, пулевое отверстие, и темная кровь, стекшая на глаза, но я почему-то сразу подумала, что это был контрольный выстрел.
Труп сыграл свою роль — на секунду отвлек мое внимание, и те, кто ждал меня, наконец-то отреагировали — причем мгновенно. Иной возможности у них и не возникло бы. Модные в ту пору химические гранаты не годились, фильтры были у меня в носу. Но рядом со мной что-то бухнуло, и тотчас тысячи иголок впились в тело, а через пару секунд, успев различить лишь темные силуэты рядом, я потеряла сознание.
Когда я открыла глаза, положение резко изменилось. Из одежды на мне осталось только белье, а значит, не было и оружия. Я была плотно зафиксирована на ментоскопическом кресле с помощью прорезиненных ремней. Вокруг белое стерильное помещение, вроде медицинского, окон нет, освещение равномерное, из стенных панелей. Вокруг кресла выстроены горки круглых больших углебрикетов, непонятно, почему. Успели ли террористы вывезти меня с дачи? Вряд ли, подумала я, не смогли бы — и наверное, сами понимают это. Значит, я все еще на даче бедняги Даниэлы…
Я шевельнулась, и в моем поле зрения появился человек. Хорошо знакомое лицо, фигура спортсмена, шрам на лице. Пластические операции, контактные линзы — ничего удивительного, что узнавания не было. Маркус напряженно улыбнулся.
— Крупная рыба, — произнес он, — нас можно поздравить. Ты как-то жаловалась, Ли, что работницы не любят СТК, заявляют, что вы не сможете их покорить. Конечно, они были правы. Человеческий дух, человеческую свободу уничтожить нельзя. Вы думали, война закончена? Нет, она только начинается.
Играть дальше смысла не было, и я ответила такой же улыбкой.
— Ну здравствуй, Леон.
Проняло его все-таки — он удивленно дернулся. Но тотчас взял себя в руки.
— Думаю, роль прислуги в нашем доме тебе подходила гораздо больше, Леа Ковальска.
— Ты неплохо замаскировался, — признала я. И действительно, лицо Леона Гольденберга, мультимиллиардера, наследника фармакологического концерна и всемирно известного игрока Флаг-Турнира, мужа шведской принцессы, было когда-то моделированным, идеально ухоженным, а благодаря испанскому происхождению он был смугл, черноволос и темноглаз. Маркус же, с его шрамом, с простым обветренным лицом трудяги, чистый блондин — что у него общего с тем лощеным выпускником философского факультета?
Разве что четкий, будто вылепленный абрис лица, не такая уж редкость среди немцев. Да выражение глаз альфа-самца — хозяина жизни и женщин. Но моя память дала тревожный сигнал, и ментоскопирование стало настоящим откровением.
Самое смешное, что первым сигналом оказались те самые часы с валькирией. Леона мне было нипочем не узнать, но с тех часов именно я так часто стирала пыль, когда работала экономкой в особняке Гольденбергов, внедренная туда с разведывательным заданием. Эти часы были фамильной реликвией.
И хотя на данный момент я проигрывала — я была связана, Леон свободен, его подельники, наверное, где-то здесь же, а я одна — гордость за удачно зацепленную ниточку охватила меня. Все-таки чего-то я стою, раз не поехала сразу на дачу, а решила сначала прояснить все до конца — все свои смутные предчувствия.
Да и бой, что бы там ни мнил Леон, еще далеко не был закончен. Хорошо бы не погибнуть в ближайшие минуты — а там будет видно… С другой стороны, надо тянуть время. Чем дольше, тем больше вероятность, что он будет задержан. Группу я вызвала. Время надо тянуть любой ценой. Если он быстро убьет меня — то сразу же и уйдет.
Я лихорадочно соображала.
Леон, конечно, не профессионал — и это мой шанс. Профессиональный агент спецслужб вообще не устраивал бы сцен, и я была бы уже мертва. Вряд ли он стал бы пробовать получить от меня информацию — я подготовлена, возиться со мной надо долго, а времени нет. Нет, будь Леон профессиональнее — меня бы уже не было.
А кто он?
Я вспоминала, что о нем рассказывал Рей. Баловень судьбы. Спортсмен — знаменитый игрок флаг-турнира; он отлично умел бороться за победу в военизированном виде спорта и самонадеянно полагал, что разбирается и в настоящих боевых действиях. Олигарх, после женитьбы — шведский принц. Выпускник философского факультета. Судя по рассказам Рея, Леон всегда был склонен к дешевой театральности, любил демонстративно помыкать наложницами из Зоны Развития, унижать женщин. Он потерял абсолютно все, вся его жизнь разбита и уничтожена, и это не тот человек, который способен с этим смириться.