атор, коротко стриженный мужчина с внимательными серыми глазами.
— Это наш добровольный работник, Станислав Чон, в данный момент студент-историк, — представил меня Никита, в основном для координатора. Тот вежливо мне кивнул.
— Здравствуйте. Меня зовут Петр Вельский. Ну что ж, если все члены Совета в сборе, то начнем. Очень жаль, конечно, что такая беда случилась с вашим директором, соболезную.
Я сел рядом с Бахыт. Председателем Совета (я и не знал раньше) оказался Рафик. Он заглянул в планшет.
— Товарищи, у нас на повестке сегодня пять основных вопросов. Во-первых, конечно, Кэдзуко. Во-вторых, вопросы Узла по работам Сато Кэдзуко и Евы Керн. В-третьих, нам надо решить вопрос с автоматизацией экскурсий для подростков — кто будет писать тексты? И стоит ли автоматизировать все экскурсии? В-четвертых, работа буфет-автоматов в Танке, и в-пятых, горсовет намекает, что хорошо бы нам закончить голопрезентацию к дню города. Я предлагаю решать вопросы в таком порядке, потому что здоровье Кэдзуко — это главное, а потом мы обсудим вопрос, важный для товарища Вельского, и он может быть свободным, если хочет.
Рафик кинул взгляд на планшет, где загорелись огоньки — члены Совета выразили согласие с порядком собрания.
— Единогласно принято. Кто выскажется по Кэдзуко? Я сам могу сказать, что был у него вчера, салвер сказал, прогноз плохой.
Все заговорили по очереди. Смысл был один и тот же — все побывали в больнице, все узнали о состоянии Кэдзуко, и я понимал, что мне коллеги-медики сообщили больше, чем другим. Но это не значит, что всю информацию надо сейчас на других вываливать.
— Я встретилась с Айслу, его дочерью, — сообщила Бахыт, — мы с ней поговорили. Она, конечно, в шоке, и по-моему, не верит в то, что отец выживет. Врачи пока решают, есть ли шансы на восстановление работы коры. У Кэдзуко однозначное завещание… он не хотел жить в виде овоща.
Айслу? — я вспомнил дочь Кэдзуко, которая мне сразу показалась скорее казашкой, чем японкой. Я даже не могу объяснить, почему — но вот как-то по опыту… а оказывается, и имя у нее вовсе не японское. Я отправил через комм мысленное сообщение Нику.
«Айслу? Жена Кэдзуко казашка? Или киргизка?»
«Кэдзуко и сам японец только по отцу, — пришло ответное сообщение. — А мать у него наша местная, именно из казахов. Не знал?»
«Нет, но это так, пустое любопытство», — ответил я. Ну да… нормальное для наших времен сочетание. Станислав Чон. Айслу Сато. Чего не бывает…
Обсуждение, между тем, шло своим чередом. О возможной смерти Кэдзуко никто больше не говорил. Пока он жив, и надо действовать, исходя из этого. Чем мы можем помочь директору? Передавать в больницу цветы и сюрпризы не нужно — он в коме. Да и цветы уже принесли. Может быть, организовать круглосуточное дежурство?
Я робко поднял руку — за неимением рабочего планшета. Рафик заметил меня.
— Станислав?
— Как салвер по профессии, — произнес я, — могу сказать, что дежурство в данном случае не очень желательно. Постоянное присутствие близких в коме, в общем, не воспринимается, скажем точнее, отсутствие их не воспринимается как одиночество. А работе медперсонала вы будете мешать.
— Ну а что бы вы посоветовали, Станислав? — с достоинством спросила архивистка Инна. Я подумал.
— Достаточно, если будет кто-то ответственный за информацию. Чтобы салверы сообщили, в случае чего, ему — а он уже всем остальным. Потому что иначе они сообщат только дочери. Ну а посещения — по желанию.
— Я могу взять на себя такую функцию, — предложила Бахыт, — тем более, с дочерью мы знакомы.
На ее планшете загорелись четыре зеленых огонька. Сегодня решения принимаются мгновенно. Я читал описания, как это проходило в той же ГСО — мама дорогая. Там надо было формулировать, потом всем поднимать руки, кто-нибудь их считал, сбивался, начинал снова… Замучаешься с такой демократией, поневоле диктатуру введешь.
— Значит, решено, — подытожил Рафик, — салверы сообщают тебе, ты — всем нам, а мы уже оповещаем наши отделы. Вообще если, не дай Разум, Кэдзуко… ну вы понимаете — то нам надо сразу же собраться на срочное совещание, можно на видак.
— Я дам сигнал, — кивнула Бахыт.
— Переходим ко второму вопросу. Слово товарищу Вельскому, — объявил Рафик.
Координатор Дугового Узла поднял свой планшет, словно вчитываясь в него, и заговорил звучным голосом.
— Значит, так, товарищи… к сожалению, мы находимся в сложной этической ситуации. Вопросы у нашего Узла возникли к работам товарищей Сато и Керн — но оба они отсутствуют.
— Мы можем подключить видео товарища Керн, — предложил Рафик, — но она сейчас… как бы это сказать… в нервном состоянии. Все же она очень тесно работала с Кэдзуко.
— Тогда не надо. Да и как я понимаю, Сато здесь был руководителем темы, а Керн скорее ему ассистировала, самостоятельных идей у нее пока не было. Я просто проинформирую собравшихся, а вы решайте, что делать с этой информацией. Согласны?
Историк нахмурился и отложил планшет.
— Как вы, наверное, в курсе, если вы хоть немного обмениваетесь темами, у Сато есть оригинальная идея пересмотра периода предреволюционной ситуации в Кузине. Точнее, она кажется оригинальной на первый взгляд. Если до сих пор мы считали ситуацию того периода в Кузине классической по развитию событий — рост самоорганизации как пролетариата, так и неорганизованного городского населения, участие в нем коммунистов, формирование на основе этой самоорганизации революционной армии, затем — первичной городской коммуны — то товарищ Сато решил перевернуть все вверх дном. Мы в Узле изучили его статьи по данному вопросу, и насколько я понимаю, он сейчас работает над монографией. Конечно, надо дождаться выхода монографии. Но мы уже сейчас решили высказать критические замечания.
Вельский перевел дух, на мгновение замер, обращаясь к внутреннему комму.
— Во-первых, очень слаба доказательная база. Пока неубедительно. Возможно, в монографии Сато приведет дополнительные источники, но сейчас это — около десятка личных свидетельств, интерпретировать которые можно по-разному. Статья в целом производит впечатление публицистической и рассчитанной на дилетантов. Во-вторых, это впечатление дополняется тем, что Сато выложил статью в открытый доступ и распространил ее через собственный персонал в Субмире. Он даже рекламировал эту статью — и он, и товарищ Керн — в кузинском виртуальном пространстве и с выходом на общероссийские ресурсы. Ленинградские журналисты брали у Сато интервью, это организовала, насколько нам известно, товарищ Керн. То есть совершенно новая теория, пока еще не имеющая проверяемых четких доказательств, распространяется как сенсация. Если кто-то позже сможет опровергнуть эту теорию, у неисториков создастся впечатление, что мы затравили правдоруба. Мы понимаем, что у товарища Сато, возможно, было желание как можно скорее донести до мира свои открытия, и это нормально. То есть несмотря на слабость доказательной базы, написать статью — это полбеды, и мы не стали бы реагировать. Но вот желание товарищей Сато и Керн немедленно распространить свою гипотезу в ненаучной среде — оно, знаете ли, нас в Узле немного напрягло. Мы считаем, что отреагировать на такое поведение должен был ваш СТК. Почему этого не произошло? Мы рекомендуем вам подумать. У меня все.
Я заметил, что щеки Бахыт, сидящей рядом со мной, порозовели.
— Товарищ Вельский прав, — высказалась она, — наш СТК вообще работает неудовлетворительно. У нас очень рыхлый коллектив. В принципе, в научных, да еще гуманитарных коллективах, где каждый работает индивидуально над своей темой, это объяснимо. Но так нельзя… мы ничего друг о друге не знаем. Я, например, даже не знала о том, что Кэдзуко выставил таким образом свою статью… я бы поставила вопрос на совете.
— А что вы предлагаете, Бахыт? — вопросила Инна. Похоже, архивистка ко всем обращалась на вы. Но вместо Бахыт вылез Ник.
— Ну уж во всяком случае, нам теперь надо это решить… так это оставлять нельзя!
— А что ты теперь сделаешь, когда Кэдзуко… — возразила Бахыт.
— Я знал, — тихо произнес Богдан, — читал статью на городском форуме. Меня еще тогда покоробило… но признаюсь, моя вина, я и не подумал, что мы должны это как-то рассматривать. Безразличие — это, конечно, неправильно.
— Вот что, товарищи! — поднял руку Рафик. — Сейчас эту ситуацию мы не можем никак разрешить, потому что Кэдзуко нет. Когда он выздоровеет — мы это все обсудим с ним. И Евы нет, когда она приедет, мы с ней, конечно, поговорим, хотя я думаю, она тут играла второстепенную роль. Она везде и во всем ученица Кэдзуко. Нам нужно сейчас подумать, что и как мы сделаем в дальнейшем, чтобы подобное не повторялось… может быть, товарищ Вельский, у вас есть какие-то рекомендации? В других коллективах это организовано как-то лучше?
Они говорили дальше, а я почти отключился. Выходит, сами историки, даже Узел Дуги, признают, что доказательная база Кэдзуко недостаточна. И при этом Кэдзуко так стремится донести до всех свою точку зрения. Он эмоционален. И Ева эмоциональна. Как будто это зачем-то им нужно, касается их лично. Хотя… ведь относиться к своему труду эмоционально — это нормально?
Но я слишком много узнал за последнее время. Если бы я был защитником, состоял бы в ОЗ, то пожалуй, я всерьез задумался бы — а не существует ли своего рода заговор? Цзиньши, такие, как Аркадий — зараженные его идеями, такие, как Кэдзуко — эмоционально, жарко стремящиеся доказать, что вся наша жизнь построена на кровавом и сомнительном прошлом? Ведь в истории известны уже случаи, когда именно вот такие идеи приводили к полной ревизии общественных отношений, взять хотя бы известный ХХ съезд КПСС… хотя, конечно, не сами по себе идеи о кровавом прошлом привели к такой ревизии — но они были по меньшей мере симптомом.
Нет, не сходится. Ведь сейчас нет классового противостояния, нет даже мира ФТА, как еще во времена молодости моей матери, нет врагов, эксплуататоров…
Но может быть, есть люди, которые где-то в глубине души хотели бы стать таковыми?