Да нет, ерунда. Неужели Аркадий или Кэдзуко хотели бы поселиться во дворце, а мы чтобы на них вкалывали? Бред, галиматья.
Но из идеалистических каких-то соображений, пусть не настолько опасный, но все же заговор — может быть?
Я помрачнел. Ведь некоторое время после Освобождения продолжались и реальные заговоры, и теракты.
А если такое есть — то защитники не могут не реагировать, ведь правда? И почему они должны остановиться перед необходимостью физически кого-то ликвидировать? Мать бы, думаю, не остановилась. А почему нынешние защитники — не такие же, как она?
Я знаю, что не могу и не хочу жить в мире, где тайная спецслужба кого-то ликвидирует за неправильный образ мысли. Это было бы ужасно. Омерзительно. И если бы это всплыло… почти у всех это вызвало бы такое же отвращение, как и у меня.
Или не вызвало бы? И я просто слишком наивен и не понимаю, в каком мире живу? Может быть, это уже давно стало нормой, просто об этом не говорят? Нет, слишком уж безумная гипотеза.
А что, если поинтересоваться у мамы, что она думает насчет такого заговора? Я вспомнил о нашей ссоре и помрачнел.
Совет уже перешел к третьему вопросу. Я тихо вышел из помещения, кинув Нику виртуальное «пока, до встречи, пойду работать». И действительно пошел поработать — дополнить таблицы. Поработал я часов до пяти, а затем поехал в больницу к Кэдзуко.
Сам не знаю, почему меня тянуло туда. Из вежливости я директора уже навестил, помочь ему ничем не мог, а просто так мое присутствие не требовалось. Узнать обо всем можно было и на расстоянии.
Но… такое ощущение, что я просто искал предлог, чтобы побывать в больнице. Поговорить еще разок с Ильей или рыженькой Таней, вдохнуть атмосферу, где тревожно пищат мониторы, воздух словно искрится от электроники, где больные, страдающие люди, и те, кто занимается нормальным, здоровым человеческим делом — помогает, ухаживает и лечит.
Это как возвращение на Цереру, к друзьям. Боже ж мой, как я устал за последнее время от большинства окружающих! Почему вокруг все время странные люди — то Ерш со Стрекозой, то Кэдзуко, то этот Цзиньши с его книгой, да если честно, даже и благородный мученик отношений Костя и даже Марсела с ее непонятной болезнью? Достали. Везде сложности. Хотя так посмотришь — люди как люди. Например, Ева — служила бы садовым дизайнером, и была бы нормальным гармоничным человеком. Зачем ей быть историком? Ее хобби очень легко превратить в Службу, садово-парковые дизайнеры нарасхват. Но почему-то история кажется ей более престижной. Наука ведь!
Нет спора, много вокруг и совершенно нормальных людей. Никита, Динка, да весь совет вот сейчас, мама, дядя Рей. Но я-то по какой причине все время болтаюсь в атмосфере неясностей, недомолвок, обид, намеков и полуправды? Такое ощущение, что я все глубже погружаюсь в болото, в трясину…
А в больнице все ясно и просто. Люди болеют — их надо лечить. Умирают — их надо спасать. Там нормальные веселые ребята, знающие и любящие свое дело. И меня они восприняли не совсем как постороннего, говорили, как с коллегой — это нормально, так везде, мы доверяем друг другу.
Мне просто хотелось к ним еще раз.
На посту сидела незнакомая салверша — азиатка (конкретную национальность я определить затруднился), она вежливо улыбнулась мне.
— Вы к кому?
— А-а, это тот салвер, про которого я говорил! — из централи широким шагом вышел вихрастый Илья. Лицо его было озабоченным.
— Привет, Станислав! К сожалению, новости так себе. Кэдзуко умер.
Я опустил взгляд, переваривая новость. Что ж, земля пухом…
— Ребятам в музей сообщили?
— Да, уже звонили туда. И тело только что забрали. Да зайди к нам в централь, присядем, немного поговорим. У меня смена закончилась. А это наша Майлинь. Майлинь, это Станислав.
Я пожал легкие прохладные пальцы китаянки-салвера.
В централи, мигающей огоньками мониторов, Илья достал небольшую бутылочку коньяка разлил в стопочки-наперстки.
— Давай за упокой души!
Мы выпили не чокаясь.
— Как? — спросил я. — Сам умер?
Илья покачал головой.
— Конфа со Свердловском и Москвой часа три длилась. Я тоже поучаствовал. Хотя там врачи и профессора в основном высказывались. По прогнозу. Все были в целом едины. У некоторых было мнение, что можно восстановить самостоятельное дыхание с помощью нейростимуляции продолговатого мозга. Но высшие функции коры… — Илья развел руками. — А товарищ не хотел быть овощем, у него завещание ясное. Дочь тоже согласилась.
— Понятно, — сказал я, — собственно, для меня он… я плохо его знал. Два месяца всего я здесь работаю. Так, встречались иногда. Вот для коллектива это, конечно, шок.
— Для нас это тоже шок, — признал Илья, — умирают ведь люди очень редко. Для глубоких стариков есть хоспис… А вот так, чтобы массивный инсульт — это сейчас какой-то нонсенс. Врачи и говорят — нонсенс, что-то ненормальное. Я механизма так и не понял, если честно.
— Я тоже не очень. Ваш врач объяснял — там что-то связанное с обычным стимулятором базальных ганглиев. Он вдруг запустил импульс, и пошла серия реакций с АТФ-азой… Не понимаю. Ведь эти стимуляторы не опасны, такого не было никогда.
— Вот именно! — кивнул Илья. — Мы все руками разводим. Сейчас Узел Дуги комиссию по расследованию формирует — как вообще могло такое получиться? Все данные у нас сохранены. Надеюсь, разберутся. Я сам уже и учебник перечитал, и статьи по нейростимуляции при Паркинсоне — но там близко ничего похожего нет.
«Нестандартная реакция техники»…
— Ладно, — Илья махнул рукой, — ты не грузись. Мы ему уже не поможем. А ты, говоришь, в больнице не работал раньше?
— Ну на практике, конечно, работал.
— Хочешь, отделение покажу?
Меня немного удивило такое предложение. Но, конечно, я согласился.
Инсульты, бывшие когда-то одной из главных причин смерти и инвалидности, встречаются в последние десятилетия редко. Медицина микроботов и наноматериалов научилась надежно укреплять и очищать стенки сосудов, группе риска ставят под кожу профилакторы — приборы, постоянно контролирующие состав крови и при необходимости корректирующие его. Так исключается тромбообразование, не образуются холестериновые бляшки, кристаллы сахара. Теперь научились проводить и генетическую профилактику, причем даже при естественном зачатии.
Чтобы случился инсульт или микроинсульт19 — должно стрястись что-то экстраординарное. Или же это происходит у людей, манкирующих профилактикой, салверскими осмотрами, а то и вовсе каких-нибудь сектантов, не имеющих даже обычного комма. Илья мрачно сообщил, что таких пациентов у них — половина. Ну да… когда я работал в пансионате для инвалидов, там тоже значительную долю составляли те, кто по каким-то причинам принципиально отвергал достижения современной профилактики.
Но даже те инсульты, что случаются, — буквально пустяки в сравнении с кошмаром, который приключился с несчастным Кэдзуко.
— У нас четыре интенсивных койки, — поделился Илья, указывая на длинное отделение за стеклянной дверью, — но сейчас там никого нет. И обычно бывает занята максимум одна. Поэтому двух салверов на отделение хватает — один занят в интенсивной, другой — по коридору. Или оба по коридору. Если, экстраординарный случай, заняты и другие койки, то собираем персонал с миру по нитке. Сами вне очереди выходим, реаниматоров приглашаем. Но к счастью, такое бывает очень редко.
Интенсивное отделение я уже видел, да и было оно таким же, как везде, ничего особенного. Поэтому мы пошли дальше, по широкому коридору, стены которого были покрыты голограммами с цветущим лугом. Наверное, от этого коридор казался широким. Прямо среди луга вырастали двери — четыре с одной стороны, пять с другой.
— Палат у нас шесть, из них три одиночные. То есть всего девять мест. Обычно хватает. Сейчас семеро пациентов, это нормальная загрузка.
Мы зашли в палату, где располагались две койки. Возле одной лежали чьи-то вещи, но пациентки не было в помещении, а у окна лежала сухонькая бабушка, лет, наверное, за сто. Возле нее работал салвер в салатовом костюме, как у Ильи — немолодой уже, с ежиком коротко стриженных волос, пронзительными голубыми глазами. Он что-то закапал бабушке в глаза и принялся проверять данные на мониторе.
— Привет, Марья Петровна, ну как дела? — поинтересовался Илья.
— А ты же домой пошел? — с удивлением спросила старушка.
— Ну вот видите, еще не дошел! — он посмотрел на второго салвера. — Ген, ну и как, лучше стало?
— Как видишь, да, — салвер кивнул на старушку, потом посмотрел на меня.
— Это Станислав, показываю вот отделение, — пояснил Илья, как будто мое имя что-то объясняло. Салвер протянул мне руку.
— Геннадий.
Ну что ж, познакомились так познакомились. Палата была просторная, приятная, места полно, у окна стояли цветы в высоких вазах — бабушке принесли, видимо. Кровать бесшумно качнулась, изменяя положение — автоматическая профилактика пролежней подключена.
Большая часть пациентов оказалась ходячей. Илья пояснил, что поступают в основном с микроинсультами, и лежат еще некоторое время, чтобы понаблюдаться и составить программу реабилитации и профилактики инсульта. Некоторых выписывают в санаторий, а некоторых — сразу под наблюдение семейного салвера. Но были трое, включая старушку, и с «полноценными» инсультами, даже с довольно серьезной неврологией. Двое из них как раз занимались в реа-комнате на тренажерах.
— С ТИА мы с недельку обычно держим, с инсультами — дольше. А реабилитация начинается сразу, ну ты в курсе.
— Да, конечно, — я вспоминал то, что учил на эту тему в институте. — А у вас, значит, строго специализированное отделение?
— Не очень строго, вот в этой палате у нас парень с астроцитомой. Бывают и травмы, хотя это не наш профиль. Но в общем у нас все, что связано с мозгом. Здесь вот видишь, диагностический зал.
В диагностическом зале работала, судя по синему костюму, женщина-врач (врачи здесь носили синее), она как раз сидела у томографа, в котором лежал пациент. Диагностический зал был набит всякой прекрасной и полезной аппаратурой. Помимо этого, в отделении еще имелись столовая и комната досуга с великолепной широкой террасой.