— Марью Петровну сюда тоже вывозим. У нее с восстановлением плоховато, сто восемь лет, что ты хочешь.
— А врачи у вас где сидят? Вы-то в централи, понятно.
— Ординаторская общая на шесть отделений, в холле там вход. И там же у нас бассейн, зимний сад, больные там тоже часто торчат. Там же медлаб.
Я кивнул. Обычное распределение функций. Салверы — это те, кто ближе к больному, работает непосредственно с ним, вникает во все аспекты жизни больного, назначает и проводит процедуры, ухаживает, а врач… врач — это ученый. Эксперт.
— Хорошо тут у вас, — признал я. Илья подошел к коквинеру.
— Кофе хочешь?
— Да нет, спасибо. Уже коньяка выпил.
— Тогда и я не буду. Домой уже все равно собираюсь.
Я смотрел на рыбок в огромном стенном аквариуме. Наверное, инсультникам это полезно. Успокаивает.
Ежкин кот, почему-то мне действительно не хочется отсюда уходить.
— Слышь, Станислав, — Илья подошел ближе, — я что хотел сказать… понятно, ты на Церере набрал уже часов Службы на несколько лет и теперь отдыхаешь. Но… было бы здорово, если бы ты к нам пришел поработать. Салверов не хватает.
Я с удивлением посмотрел на него.
— Ну как… не трагедия, конечно, но маловато. Приходится превышать нормативы, изредка даже один салвер дежурит по отделению. Сверхурочные делают все. У меня на той неделе было двадцать четыре часа. Я не настаиваю, конечно, — это только предложение, ты можешь отказаться, и я слова не скажу! Но если честно, мы были бы благодарны. Пусть не пятнадцать часов, но хоть немножко. У нас девятнадцать человек работают, а вакансии на двадцать шесть.
Я задумался.
А собственно, кто меня гонит, и почему я должен разобраться во всем как можно быстрее? История может остаться просто моим хобби. Да так и будет, наверное.
Наверное, я сумасшедший. Но меня реально вдруг потянуло в эту чистую и светлую атмосферу, к этой Марье Петровне, с которой можно поболтать и взять в ладони ее сухонькую руку. К этим ребятам — нормальным, без завиральных идей, совершенно мне понятным.
Это не замена Вэня, Сай и Кристи — но ведь так же я тосковал и по Патрулю. Выходит, замена.
— А что, — услышал я самого себя, — у меня сейчас другие дела есть. Но я могу представить, что часов десять-двенадцать в неделю… У вас ведь шестичасовые смены? Вот две смены я могу делать.
Илья протянул мне руку.
— Я чувствовал, что ты согласишься! Прямо вот мысли твои читал. Ну классно! Пошли тогда окончательно знакомиться и оформляться.
Мама позвонила вечером.
— Сташю, ты извини, — сказала она, глядя куда-то вниз. — Я наговорила тебе… лишнего.
Мое сердце сразу же растаяло.
— Да и ты тоже извини, пожалуйста, — ответил я. — Сам не понимаю, что на меня нашло.
Мы поговорили немного о том, о сем. На самом деле, она понимает, что мне нелегко было всегда жить с такими родителями. Что все это не так просто. Но не знает, что с этим делать. Я сказал, что ничего делать не надо. Я уже давно привык. И не хочу никаких других родителей.
Мама сказала:
— Мне не нравится, конечно, что эти люди живут у тебя. Но это твой дом, так что решай уж сам. Я не буду вмешиваться. Тоже — привыкла командовать…
— Спасибо, что позвонила, — сказала я тихо, — я уж не знал, как начать этот разговор.
Мама грустно улыбнулась.
— Дети всегда больше нужны родителям, чем наоборот.
Я хотел было возразить, но не стал. Может быть, она и права. Может быть, мне надо завести собственных детей, чтобы это понять.
Ли Морозова, «Последний, решительный бой».
Из главы пятнадцатой, «Мирная Европа». Год 8 до н.э.
…тем временем была назначена дата суда над Леоном Гольденбергом. Я должна была на нем присутствовать как свидетель и потерпевшая.
Я начала работать, хотя после больницы мне настойчиво рекомендовали сперва отправиться в санаторий — восстанавливать кожу. К счастью, желудок работал снова как часы, с питанием проблем не было. Я решила, что санаторий подождет, а вот освобождение Европы — нет.
То, что следствие над Гольденбергом шло долго, меня не удивляло. Ниточки потянулись в США, вскрылось то, чего мы не могли выяснить силами европейской КБР, люди повлиятельнее и посильнее Гольденберга пытались восстановить старые порядки. Наш игрок был всего лишь одной из марионеток — хотя сам-то себя он мнил свободным ковбоем и героем-одиночкой.
Глубокое ментоскопирование с очными ставками дало очень интересную картину, поэтому Гольденберга держали в заключении все время, пока шло вскрытие всей североамериканской сети ЦРУ. Я не могу рассказать об этом больше, чем дано в открытых источниках, ведь я и не занималась этим вопросом и знаю разве что от коллег, могу порекомендовать их воспоминания — например, Хуан Диего Гарсия, «Падение Севера». Скажу лишь, что ЦРУ реализовало план, разработанный в США еще до операции «Рассвет», именно на этот случай — если СТК перейдет в наступление и освободит — в их терминологии захватит — территории «свободного мира». Там заранее была создана сеть диверсионных, террористических и пропагандистских центров. Она распространялась и на Европу, но в Европе как раз Бинху принадлежала заслуга вскрытия этой сети еще до того, как она начала серьезно работать. Однако американская сетка пыталась подгрести под себя таких одиночек-ковбоев, как наш Леон, снабжая их оружием и прочим снаряжением, давая указания и поручения.
Леон не был профессиональным диверсантом или агентом, никогда не проходил спецподготовку, никакой защиты от ментоскопирования, поэтому его мозг выдал все, что в нем содержалось, без особого нажима.
Кстати, в последнее время модно в определенных кругах распространять слухи, что мол, КБР и особенно РВ в Европе часто применяла пытки к подследственным. С одной стороны, это нелепость, потому что изобретение ментоскопа еще в Большую Войну сделало подобные методы излишними. А если еще добавить целый арсенал психотропных средств — то можно сказать, излишними даже в том случае, если имеешь дело с подготовленным агентом.
Единственный вариант, когда все это могло не сработать — если информацию пытались получить от агента, подготовленного в учебных заведениях нашей КБР. Потому что нас-то как раз хорошо обучали методам защиты от ментоскопирования, наложению ложной памяти, активному забыванию. И таких людей в мире немного.
С другой стороны, слухи о каких-то «зверствах РВ» и «инквизиторских методах» все равно ходят. Что я могу сказать об этом? Ни разу с этим не сталкивалась. Тем не менее, стопроцентно ничего исключить не могу. В рядах европейской КБР контрразведка нашла около десятка агентов ЦРУ и других вражеских организаций, и это несмотря на невероятно тщательные проверки. Правда, никто из этих агентов не занимался работой с подследственными, но кто знает? Возможны также и психологические аберрации, большинство из бойцов КБР страдали различными психическими военными синдромами, а лечиться тогда было некогда. Увы, жизнь намного сложнее представляемой некоторыми схемы «чистые незапятнанные белые Рыцари Добра против исчадий Ада».
Так или иначе, в один прекрасный день я оказалась в Брюсселе, где в заново построенном здании бывшего ЕС (старое было разрушено близкой ударной волной от «чистой» бомбы) располагался Высший Суд Европейского Совета Коммун. Леон считался преступником крупного калибра, и судили его именно там.
Мы приехали туда с Реем. Бинх, к сожалению, был смертельно занят, его поддержка мне бы очень пригодилась в этот день — но увы. Рея же допустили непосредственно к Леону, как ближайшего и единственного родственника. Жене Леона, принцессе Арнхильд, не повезло оказаться в африканской Зоне Развития в момент восстания, причем она, бедняжка, занималась там благотворительностью, надзирая за разовой раздачей хлебушка истощенным детям, но увы — там не щадили никого и не разбирались, с какой целью неоколонизаторы оказались на африканской почве.
Что же касается остальных членов семьи Гольденберг, все они на тот момент где-то скрывались. Старики позже объявились и дожили свой век более или менее благополучно, а насчет остальных так ничего и не известно.
Друзья, коллеги по команде, поклонники — все покинули Леона.
Мне очень хотелось наблюдать за встречей родственников, и это было устроено. Рея об этом предупредили, и он согласился. Я наблюдала за их свиданием через одностороннее стекло.
Леон приходился Рею, как это ни странно, двоюродным внуком. Рей — пришелец из прошлого, размороженный полтора десятка лет тому назад, принадлежал к семье миллиардеров-монополистов, но застал уже только своего племянника, ставшего к тому моменту почтенным старцем. Леон был сыном этого племянника — и почти ровесником своего размороженного двоюродного предка.
В свое время богатая семейка, в том числе и Леон, кинула Рея на произвол судьбы. В конечном итоге это оказалось для него к лучшему: он познал на собственной шкуре «прелести» жизни рядового гражданина Федерации. А потом наткнулся на меня, и так сложилось, что, эвакуируясь из Федерации в срочном порядке, я и его прихватила с собой. Было у меня чувство, что в сущности Рей — славный малый. И действительно, в СТК он довольно быстро перевоспитался и в описываемый момент был уважаемым программистом и отцом двоих детей, добровольцем по восстановлению Европы. Отцов маленьких детей (как и матерей, конечно) в добровольцы не брали — но дочки Рея уже пошли в школу и маленькими не считались.
Многое он успел и очень изменился за эти годы. И вот мой приятель сидит за столом, напротив Леона — волосы у того снова почернели, шрам исчез, но лицо, конечно, не выглядело ухоженным и моделированным, как раньше. И Леон смотрелся теперь старше Рея, хотя биологически они были ровесниками, а Рей еще 70 лет провел в холодовом анабиозе.
— А ты, я вижу, неплохо приспособился, — начал Леон. Лицо Рея было напряженным.
— Приспособился? Можно назвать это и так. К вашей жизни приспособиться не смог — а к коммунистам вполне.