— С полячкой переспал? — небрежно поинтересовался Леон, и я сжала кулаки. Мне все еще было неприятно напоминание о том, что пришлось пережить в доме Гольденбергов. Рей тогда был полным идиотом.
Программист тяжело вздохнул.
— Знаешь, Леон… когда я жил у вас, думал — ты круче вареных яиц. А теперь понимаю — дурак дураком. Да, я люблю женщину, русскую. Она очень хорошая, врач по профессии. У нас есть дети. Ты вообще же, наверное, не представляешь, что значит любить. Нет?
— Любовь-морковь, — буркнул Леон, — хорошо морали читать, когда на мне кольца — а на тебе нет.
Он кивнул на свои руки, скованные мягкими блестящими наручниками. Все-таки Леон относился к высшей категории преступников.
— Вряд ли у тебя получится меня разжалобить, — заметил Рей. Леон сморщился.
— Неужели семья для тебя ничего не значит? Мы же не чужие, правда? Помнишь в Америку летали вместе? Неужели совсем плевать?
Рей пожал плечами.
— Было бы совсем плевать — я бы не приехал, ведь правда? Но помочь тебе я ничем не могу.
— Можешь! — Леон подался вперед. — Ты уважаемый гражданин СТК… можешь выступить на суде. Я знаю, это у них имеет значение.
— А что я должен сказать? Что знаю тебя, как добропорядочного игрока? Что ты никого не убивал, я задницей чую?
— Да придумаешь, что сказать, боже ты мой! Рей… ну пойми ты, для меня это, может, последняя соломинка.
Я с удивлением поняла, что Леон реально боится. Таким я этого игрока даже не представляла. Даже на лбу его выступили капли пота.
— Ты пойми, у них смертная казнь не отменена… они же меня убьют, ты понимаешь?
Рей дернулся. Я словно прочитала его мысли «а как же все те, кого убивал ты?» Но почему-то мой приятель ответил совсем другое:
— Прекрати истерику и веди себя как мужчина. И решай свои проблемы сам! Ты же всегда это делал, не так ли?
— О господи! — простонал Леон. — У тебя обидки, что ли? Что тебе тогда денег не дали? Но речь же не шла о жизни и смерти. Ну ты был тунеядцем — воспитательные меры, не более того. Ты не умер из-за этого.
— Два раза почти умер, считай, что мне повезло. Одна клиническая смерть и один раз — принудительное участие в летальном эксперименте. На нашей семейной фирме, Леон! А что касается тунеядца… да, я был таким, я знаю. Я был богатым бездельником. А ты тружеником, это да, трудовая пчелка, как и все ваше семейство. Да вот только людям от вашего труда никакой пользы не было — один вред. Кому это польза оттого, что твой папаша накопит еще пару миллиардов? Тем, кого он на эти миллиарды ограбил? А ты игрой в свое удовольствие занимался и девок покупал красивых — вот и весь твой труд. Так уж лучше быть честным бездельником, чем так трудиться. Теперь же другое дело. Я увидел людей, которые работают, потому что им интересно, и потому что от этой работы — всем другим тоже польза. Я понял, что так работать — можно, нужно, что среди таких людей без работы жить стыдно.
Рей перевел дыхание. Видно, ему стало неловко.
— А впрочем, ты все равно не поймешь, — сказал он равнодушно.
— Зачем ты приехал?
— Хотел глянуть на тебя. Что из тебя получилось.
Это была не совсем правда — Рея попросила приехать я. Мне нужна была хоть какая-то поддержка близкого человека, а больше никто из друзей не мог.
— Скоро из меня труп получится, дед, — тоскливо произнес Леон.
— Не думал, что ты так смерти боишься, геймер.
— А ты не боишься? Вот ты говоришь, что нашел там смысл жизни, работа, жена, все дела. А думал когда-нибудь, что вот умрешь — и все это окажется совершенно не нужным… что перед лицом смерти мы полностью одиноки. Только ты — и вечность. И вечность тебя поглотит, — Леон говорил с тоскливым надрывом, будто смотрел в лицо этой самой вечности.
— Нет, не думаю. После моей смерти останется человечество. И в нем — мои дети, внуки, мои программки, код, который я написал, и который — только часть общего большого кода. Работа моя останется. Все, что я успею еще сделать.
— А тебе не все равно? — спросил Леон. — Ты-то больше ничего не увидишь и не почувствуешь. Что там останется — цветущий сад или пустыня, человечество или пеньки голые — тебе не все равно тогда будет?
— Тогда, наверное, все равно. Мне это сейчас не все равно, Леон, — ответил Рей, и я снова поразилась, каким же все-таки хорошим человеком он сумел стать. Или он и был таким — просто никак не мог реализоваться в том жутком мире? И безделье это его, безалаберность — как раз оттого, что не мог он принять ценности своей богатой семейки и предпочитал валять дурака и прожигать жизнь…
— Мне сейчас это важно. И перед смертью важно будет. А потом — да, без разницы.
— Дурак ты просто, Рей, — Леон расслабился, похоже, перестав воспринимать предка всерьез, — Я-то с тобой делюсь искренне, как идиот, бисер мечу. А ты мне коммунистические морали пришел читать. Мне вышка светит, а ты, видно, отомстить пришел — старые обидки припомнить. Очень высокоморально, да. Ну мсти, мне ведь так-то мало досталось в тюрьме, давай, мсти теперь — ты в силе, твоя очередь.
Все-таки он был знатным манипулятором. Рей заметно растерялся.
— Тебя хоть кормят тут нормально? — спросил он.
— Кормят… несвободой, — напыщенно усмехнулся Леон. Рей сконфуженно попрощался и вышел. Мы посидели за пивком в соседнем баре и отправились в гостиницу — наутро предстоял первый день суда.
Вышка Леону не просто светила. И я, и многие другие были убеждены, что исход дела очевиден.
Смертную казнь в СТК отменили уже лет десять как, да и до того мало применяли в последнее время. Но все новообразованные коммуны Зоны Развития ее вводили, и они же потребовали введения казни в обязательном порядке и в бывшей Федерации. Всемирный УК был к этому моменту уже разработан и действовал. Смертная казнь через расстрел входила в него. Применялась уже теперь в довольно редких случаях — но разве случай Леона не был как раз из таких редких?
Зал Высшего Суда сверкал и переливался от пола до потолка, высокого, будто в космическом ангаре. Зеркальные иллюзии мешались с реальными пространствами, и зал казался почти необъятным. Платформа, на которой восседал состав суда, и куда привели подсудимого, казалось, парила на высоте, словно летающая тарелка. Несмотря на масштабы и расстояния, голотрансляция происходящего на каждой из платформ или в зале на почти невидимые тончайшие экраны в воздухе позволяла каждому воспринимать происходящее так, будто все это делалось и говорилось тут же, рядом.
Леон сидел за перегородкой без всякого конвоя, а наручники не сковывали движений, лишь мягко охватывая запястья, принцип их действия — дистанционный контроль, в случае бунта заключенного по ним банально пропускали разряд тока. КБР-овцы, контролирующие Леона, сидели среди ближайшей к суду публики, с краю.
Выглядел наш герой привлекательно-трагично, ни дать ни взять Овод перед смертью. В белой рубашке, с бледным лицом и горящим взором.
Суд начался, а я все вглядывалась в это интеллигентное и мужественное лицо. Всегда меня поражало это преображение, как вчерашний бандит и отморозок, мерзкий негодяй, который мучил слабых, насиловал детей, убивал и истязал в свое удовольствие — внезапно на скамье подсудимых превращается в жертву, достойную милосердия, жалости, помощи. Я вспоминала это лицо — лицо лже-Маркуса — когда он стоял рядом со мной, поливая меня заранее заготовленным бензином. Сальные глазки, трясущиеся слюнявые губы, когда он решил доказать свою «мужскую полноценность». Мне уже почти не было больно об этом думать, со мной хорошо поработали психологи. Эти интеллигентные изящные руки в трагических кольцах наручников — как они сжимаются в кулаки и бьют мне в лицо.
А так посмотришь — жертва общества, на пороге смерти.
На платформу суда вызывали одного за другим свидетелей. Леону вменялось многое. Речь вовсе не шла о политических убеждениях, а только о совершенных убийствах и похищениях. С болью против него свидетельствовали родственники убитых активистов и простых людей, как бы случайно попавших под раздачу.
Я уже знала, что никаких «исчезнувших» не было. Всех тех, кого «Шербен» похитили, постигла судьба Даниэлы — все они были убиты, но Даниэле еще повезло, других истязали или казнили каким-нибудь жутким способом — как меня, например.
Помимо Леона, было захвачено еще двадцать три человека из «Шербен», в конце я уже сама руководила этим процессом, и после глубокого ментоскопирования каждого из пойманных мы могли быть уверены, что больше в этой группе никого не было. Еще около двадцати было убито в стычках. И мы выделили группу примерно из шестидесяти человек — симпатизантов и помощников, наказание их не постигло, но наблюдение за каждым было установлено.
Остальные «борцы» еще ожидали суда, было решено судить их уже после главаря банды. Дело же Леона было настолько объемным, что требовало отдельного заседания.
После перечисления мертвых жертв нашего геймера пошли другие, более мелкие преступления. Тут на платформу вышли один за другим несколько человек, которых совсем недавно освободили из инд-зон.
Перед этими людьми я сама чувствовала свою вину. Если бы мы вовремя разобрались, если бы было время раскрывать подробно каждый случай, если бы я сама лично этим занялась… А ведь я просто поверила доносам либо лже-Маркуса, либо им же инсценированным. Подобным тому, как в последний день он успел оболгать Даниэлу — видимо, фальсификация чьих-то бесед, доказательств причастности к контрреволюционным бандам была его коньком.
И все это были люди, которые так или иначе мешали нашему якобы партийному руководителю, подозревали его в какой-то нечистоплотности. Он подставлял их так, что не спасало и полное ментоскопирование. Да ведь и преступники умеют заметать следы в собственном мозгу… Внезапно совершенно честная библиотекарша оказалась распространительницей ныне запрещенных психоэффекторов (их нашли у нее дома в товарных количествах), а то, что она не помнит, как занималась этим — еще ни о чем не говорит. Машинист городской электрички якобы поставлял информацию агенту ЦРУ, постоянно с тем встречаясь. Скромный учитель был членом «Шербен», да еще к тому же совращал учеников.