ской хитростью, играя на слабых струнках души подзащитного, она оскорбляет его и доводит психологическим насилием до исступления. Кстати, у нас нет ни малейших доказательств того, что она спровоцировала подзащитного на описанные действия: мы не знаем, изнасиловал ли он Морозову. А учитывая богатейшей опыт женщин в оговоре мужчин в таких ситуациях, я бы в этом очень и очень сомневался. Чем осудить невинного, лучше иной раз отпустить виновного, тем более — в таком случае. Разве гражданин Гольденберг изнасиловал невинную девочку? Вовсе нет, речь идет о прожженном матером агенте, для которой изнасилование — разве что мелкая досадная неприятность. Если оно вообще состоялось! Итак, мы этого не знаем и, соответственно, не можем осудить подзащитного за это преступление.
С другой стороны, к сожалению, психологическое насилие у нас очень сильно недооценено. А ведь известно, что именно женщины владеют арсеналом этого вида насилия особенно изощренно, мужчины же к нему практически не способны! Товарищ Морозова знала, как довести человека до исступления, буквально до безумия! Она, правда, вряд ли стремилась к тому, что произошло, и не спорю, в этом смысле она действительно заслуживает сочувствия. Но не такого уж сильного, если подумать, что товарищ Морозова сама сознательно вызывала эту ситуацию.
У меня гудело в ушах, и все происходящее я слышала точно сквозь пелену. Адвокат вызвал подсудимого, и Гольденберг спокойно произнес:
— Я действительно намеревался уничтожить Морозову как вражеского солдата. На войне как на войне. Я планировал застрелить ее и затем сжечь труп, инсценировав пожар на даче. Но… признаю свою вину, я был слаб… оскорбления Морозовой довели меня до того, что я решил не расстреливать ее, а отравить… Мне казалось, она не заслуживает достойной воинской смерти от пули. Я влил яд в горло Морозовой, и убедившись, что она потеряла сознание, поджег. В мои намерения не входило кого-либо мучить, поверьте, я не садист. При этом я потерял драгоценные минуты… и был арестован. При аресте мне, кстати, сломали два ребра. Меня избивали.
…Кажется, я полностью потеряла способность к восприятию происходящего. Заслонный еще что-то вещал о том, как я теперь пользуюсь своей женской прелестью и слабостью и вызываю у всех жалость, усугубляя представление о вине его подзащитного. Я сосредоточилась на том, чтобы не упасть, не потерять сознания. Мне казалось, это было бы в данной ситуации очень стыдно.
Помню, как меня заботливо подхватил под руки Рей. Усадил рядом с собой и обнял за плечи. Это было объятие чужого человека, хоть и друга, но в этот момент я подумала о Бинхе. И едва не заплакала, потому что знала, что точно бы заплакала, если бы он был рядом. Рыдала бы ему в плечо полчаса.
Помню какой-то шум в зале. Чей-то яростный выкрик «Да заткнись ты, подонок!» Наверное, не на всех одинаково подействовал масляный, гладкий голос адвоката, не все поверили его апелляциям к мужской солидарности и обидам на злобных баб. Но мне уже было все равно.
Хорошо запомнилась мне, хоть и не дословно, последняя речь адвоката. Заслонный умело выстроил защиту на том факте, что Гольденберг вел вооруженную борьбу, руководствуясь своими — пусть неверными убеждениями. Он старался якобы минимизировать жертвы. Большая часть трупов — плоды стараний его сообщников, сам он вообще никого не убивал, единственная доказанная попытка убийства — это мой случай, а ведь мы знаем, что это было скорее необходимая самооборона. Да и жертва осталась жива. И не была она такой уж жертвой, а подвергла сначала гражданина Гольденберга психологическому насилию. Больше же никого он не убивал и не приказывал убить. Он всего лишь выражал свои убеждения, как мог, и должны ли мы судить чужие убеждения? Не скатимся ли мы таким образом на уровень сталинщины и тоталитарной диктатуры?
Это словечко — «сталинщина» — окончательно прояснило для меня суть Заслонного. Исторические споры после Третьей мировой поутихли, потеряв какое-либо значение. Но то и дело в жизни мне случалось сталкиваться с людьми, которые мнили себя интеллигентами, отлично разбирающимися в уже мало кому интересных исторических перипетиях. Обвиняли Ивана Грозного в убийстве сына, жалели убиенную семью последнего русского царя, ну а уж «сталинщина» у них была ходовым словечком. Кажется, они все были убеждены, что Первый Союз погиб из-за этой «сталинщины», под коей понималась фантастическая тоталитарная диктатура, некая «вера в Великого вождя» и запредельные зверство и жестокость. Что эта «сталинщина» погребла под собой светлые и прекрасные намерения революционеров прошлого. Все это имеет отношение не столько к реальной истории Первого Союза, — сколько к коллективному бессознательному данной группы интеллигенции. Удивительным образом они натягивали эту «сталинщину» порой и на нашу КБР.
Почему все это связывается с именем в общем-то уважаемого коммунистического теоретика и практика прошлого — для меня до сих пор загадка. Откуда именно к нему такая ненависть, почему его имя стало нарицательным? Не знаю, может, будет время разобраться, когда уйду на покой окончательно.
Слово дали общественным представителям. Те немного успокоили меня и вернули мне веру в человеческий род. Большинство из них видели ситуацию совершенно не так, как Заслонный, и требовали казни Гольденберга, называя его бандитом и террористом. На что Заслонный легко и чуть надменно улыбался.
Одна из них, правда, невольно испортила ситуацию. Это была Анита Ройес, одна из коммунистов-добровольцев, работавших в Карлсруэ.
— Товарищ Заслонный говорит, что господин Гольденберг, мол, всего лишь защищал свои убеждения. И считает это, видимо, смягчающим обстоятельством. Но ведь это совсем не так. Как раз наоборот. Если бы господин Гольденберг делал это все ради личного обогащения, ради корысти — это плохо, но еще не смертельно. А ведь Гольденберг, товарищи — наш классовый враг. Мы порой совершенно забываем о необходимости классового подхода, о том, что за любым явлением нужно видеть борьбу классов. Так вот она, борьба классов в чистом виде. В то время, когда практически все мы вели борьбу за существование, ограбленные концернами вроде того, что принадлежал Гольденбергу, когда в Зонах Развития народ голодал, а у нас — был сведен до уровня говорящих кукол, работающих по 10 часов и делающих предписанные покупки — тогда герр Гольденберг вел прекрасную и беззаботную жизнь свободного миллиардера. Теперь он потерял все — а мы все приобрели. Он озлоблен и смертельно опасен. И он даже не затаился, кусая локти, как большинство бывших — он открыто и откровенно вел вооруженную борьбу против представителей нашего класса, таких же, как мы. Против народа. И это должно его извинять? Наоборот. Он взял меч — и от меча должен погибнуть!
— Да, да, да! — иронически перебил ее адвокат. — Классовый подход! Вот об этом я и говорю! Товарищи, давайте не скатываться до этого уровня. Понимаю, идеология вам, как члену партии, очень дорога. Но не надо приплетать ее к вопросам юстиции. Иначе вы дойдете до того, что как во времена сталинщины, начнете оправдывать социально близких реальных воров и бандитов и осуждать за высказанное мнение так называемых классовых врагов!
…Голосование членов суда было неоднозначным. Мнения разделились почти поровну. Я думаю, что адвокат произвел впечатление не столько «ужасами сталинщины» (это никто всерьез не воспринимал), сколько, скорее, вполне логичным доводом, что лично Гольденберг никого не убивал (тут всю вину свалили на его подчиненных — и все они потом получили по полной), а попытка убийства меня — это лишь попытка, и даже особое зверство, пытки и изнасилование никак не доказаны. Мои слова против слов Гольденберга. Может быть, действительно сработала эмоционально «мужская солидарность». Не секрет, что в то время еще не были изжиты старые патриархальные отношения, и мужчины были готовы в любой момент обвинить женщину и приписать ей чуть ли не демонические свойства. Даже смешно — можно подумать, мужчины не умеют оскорблять, не знают, что такое психологическое насилие, а женщина чуть ли не ведьма, которая легко манипулирует любым мужчиной, как захочет. Но однако, тогда еще многие в это верили. И чисто эмоционально посочувствовали бедняге Леону, которого я так раскрутила на безумства.
Возможно, это и было причиной того, что Леона не казнили. Он был приговорен к максимальному сроку — 20 годам пребывания в инд-зоне. Его подельники, что логично, позже также отправились в различные инд-зоны — как было принято, их разделили. Я даже узнала, куда отправили конкретно Леона — в довольно суровое, хотя и чистое от радиации место, в Сибирь. За его жизнь и здоровье можно было не волноваться — навыки геймера, безусловно помогут ему выжить в тайге и даже занять главенствующее положение среди неизбежно сбивающихся в стаи «гордых индивидуалистов».
Честно говоря, ни тогда, ни позже я больше не интересовалась судьбой герра Гольденберга. Однако происшедшее на суде считаю ошибкой. Думаю, что такие люди слишком опасны для общества. И даже если герр Гольденберг после выхода из зоны и не начнет снова контрреволюционную и антиобщественную деятельность, он неизбежно начнет мучить ближних, пачкать в душах детей, да хоть над кошками издеваться.
Можно счесть меня злобной представительницей «сталинщины» и невменяемой кобристкой, но я считаю до сих пор, что герр Гольденберг заслужил смерть.
Глава 14. Новая служба. Проводы
Я выбрал в больнице вечернюю смену — с четырех дня до десяти вечера. Умственная работа у меня лучше всего идет с утра, так что в эти дни я еще могу раненько поработать или пройти пару лекций по истории.
Наверное, я все-таки чокнутый. Хотя так послушаешь — многие давно уже не считают часов Службы. И в конце концов, если мне не понравится в отделении — я ведь всегда могу бросить, правда?
Но мне понравилось. Первую смену мы отработали втроем — с Ильей и Таней. Мне все показали, и ничего сложного в такой работе не было. В сущности, я годился для нее идеально — Патруль научил меня правильно реагировать в острых ситуациях, а пансионат — терпеливо ухаживать. В воскресенье я вышел вместе с Ильей вторым салвером, в самостоятельную смену.