— Ты чего? — Таня оглянулась на меня.
— Вы… идите дальше, я сейчас догоню.
Салверы переглянулись, зашагали дальше. Я повернулся и сделал несколько тихих шагов в сторону беседки, стараясь не наступать на ветки.
Теперь я видел их хорошо. И совершенно однозначно. Пара страстно целовалась. С плеч женщины сползли бретельки, и руки мужчины… Я не знал, что делать. Не убедиться я не мог, но стоять здесь теперь было глупо, уйти — они неизбежно меня услышат и увидят, и надо же что-то сказать.
Я кашлянул.
Тоже получилось плохо — как будто учитель застукал школьников за чем-то нехорошим.
Ева отпрянула от Кости и взглянула на меня глазами испуганного олененка. Костя, напротив, и не подумал смущаться. Он улыбнулся мне и помахал рукой.
— А, Стас! Опять ты тут. Послезавтра увидимся!
— Ну ладно, не буду мешать, — согласился я и зашагал в сторону от беседки, по дорожке, догоняя своих коллег.
Цзиньши. «Черное время»
Сейчас, читатель, я расскажу тебе важную вещь. Ты поймешь, отчего даже моя книга кажется тебе временами вздорной, отчего ты никогда не сомневался в преимуществах современного строя, в необходимости подчиняться и жить в рамках этой железной цифровой диктатуры.
Ты не можешь иначе — ты сформирован, кондиционирован для этой жизни, ты не представляешь себе ничего другого.
Мы сейчас совершим с тобой экскурсию в то место, где тебя формировали. Где из тебя вынули душу, лепили, мяли, нисколько не считая с твоими желаниями и наклонностями, придали нужную форму, швырнули в печь и обожгли.
В то адское учреждение, которое теперь проходят почти все, за редким исключением, дети. В школу-коммуну.
Современный человек не представляет, что такое воспитание детей. Во все времена стремление к продолжению рода было базовым инстинктом, основным стремлением любого человека — ради этого люди рисковали жизнью, посвящали жизнь тяжелому труду. Лишь бы прокормить и вырастить детей.
Сегодня ребенок почти не приносит родителям неудобств, разве что в первые два-три года — да и то, какие неудобства? Служить в это время родителям не надо, то есть общество дает им полное обеспечение только за то, что они растят собственного ребенка. А потом их жизнь вообще ничем не отличается от жизни бездетных людей. Тонкий, сложный и многогранный процесс воспитания личности превращен в промышленный процесс, дети-заготовки поступают в жерло фабрики и вылетают на выходе уже готовыми свеженькими коммунарами. Совершенно одинаковыми — ведь та индивидуальность, которая дается семейным воспитанием, начисто стерта.
Нежность и любовь матери, суровость и логика отца — все это ушло в далекое прошлое.
Именно общественное воспитание детей — ключ к успешному функционированию коммунизма. Диктатуры прошлого, все до единой, спотыкались на этом противоречии: государство через школу, средства массовой информации, внушало свои ценности, но в семье были свои, другие. Семейные воспоминания могли отличаться от той истории, которая официально внушалась на государственном уровне. Семейные традиции могли быть иными, чем предписанные. Ребенок мог сделать выбор, и зачастую делал его в пользу семьи. Полная диктатура была невозможна.
Сейчас, когда всех детей вырывают из семьи очень рано, когда им не дают как следует ощутить тепло и нежность родного гнезда — все это исключено. Даже если ценности какой-то семьи — не семьи, а пары, ведь сейчас люди не живут с бабушками и дедушками — отличаются от общественных, у ребенка нет шанса по-настоящему проникнуться ими. Сепарация, отрыв происходят очень рано, трагически рано, личность не успевает сформироваться.
Когда мы, старики, выросшие еще в семьях, смотрим на современных людей, они представляются нам инфантилами. Так оно и есть: эти люди не успели научиться отношениям, не успели приобрести ту уверенность в себе, которую дает материнская любовь, поощрение отца. Их ценности и интересы — хорошо поработать, чтобы тебя похвалили, поощрили, их игры в свободное время — это интересы и ценности подростка. Они навеки остаются наивными и немного смешными подростками, которыми так легко манипулировать.
Как же достигается такой результат?
Конечно, ребенку не так легко сразу смириться с отрывом от семьи. Сейчас введены меры, создающие иллюзию якобы добровольности перехода ребенка в детское учреждение. Нет определенного возраста, когда это должно произойти — у одних это бывает в 5 лет, у других только в 12. Нет даже определенного момента — ведь и до полного перехода к интернатской жизни ребенок начинает все большую часть времени проводить в школе, все меньшую — дома, потом приходит домой только ночевать, потом уже и ночевать не приходит.
Вроде бы в школу не забирают насильно. Заманивают, завлекают интересными играми, экскурсиями, обещаниями. Ведь и ведьма заманивала детей пряничным домиком. А потом ребенок вдруг обнаруживает себя в холодной интернатской постели и понимает, что пути назад нет. Отрыв произошел. Родители его уже и не примут, он им больше не нужен. У них своя служба, работа, взрослая жизнь. И он один, один на всем белом свете, среди чужих, не любящих его людей! Кто измерил эти детские страдания! Кто посчитал все слезы, пролитые детьми в интернатских комнатах?
О, разумеется, жизнь в современном интернате — не каторга. Телесных наказаний нет, комнаты комфортны, под рукой все, что захочется — от бассейна до живых пони. Учеба построена на игровом принципе, большая часть — за компьютером, ребенок не перенапрягается, ему интересно.
Но после учебы начинается самое страшное.
Во-первых, детская Служба. Все школы-коммуны имеют собственные предприятия — пищефабрику, какое-то производство, строительство, иногда даже социомедицинские учреждения. Никакой необходимости в этом нет. Общество способно обеспечить всех детей с избытком. Это воспитательная мера, необходимая как раз для того, чтобы растить шестерёнки, способные с энтузиазмом крутиться на производстве. На этих предприятиях служат и взрослые специалисты, но вся основная масса работы совершается школьниками. Да, шесть, а затем десять часов службы в неделю — это не так много. Но это отнимает у детей досуг и нормальное детство, возможности пошалить и побегать. Мало того, после работы они еще идут на собрание или видеоконференцию и как взрослые, обремененные заботами, решают те проблемы, которые в нормальном мире возложены на плечи профессиональных менеджеров. При этом ребенка никто не спрашивает, в какой области он хотел бы работать. Если у тебя склонности к искусству или языкам, а твоя коммуна ведет фабрику по производству измерительных приборов, значит, ты будешь изучать технику и математику, заниматься починкой роботов и расчетами.
Фактически дети в школе-коммуне полностью лишены нормального детского времяпрепровождения. На них страшно смотреть. Это маленькие взрослые — они не шалят, не безобразничают, не сбегают с уроков, они встают в 7 утра, как роботы, делают зарядку, идут на учебу и работу, им нужно учиться, писать не только рефераты, но даже научные работы, работать на производстве, заседать — времени остается очень немного, и в это время просто нет сил на собственное творчество, на веселые проказы.
Чем же, при отсутствии живительной в прежние времена розги, достигаются такие результаты? О, гораздо более страшным воздействием, несравнимым по своей калечащей силе ни с какой поркой.
Принципы такой жестокой нечеловеческой педагогики сформулировал еще коммунистический педагог и писатель Антон Макаренко, действовавший под эгидой страшного НКВД еще в Первом Союзе.
Это не только участие детей в производстве, то есть тот самый детский труд, за который левые в свое время проклинали капитализм.
Это — коллективное воспитание. Сила коллектива — вот что гораздо страшнее любых наказаний.
Коммунистические нелюди рассчитали все очень хорошо. Социализация — одна из главных потребностей человека после физиологических. Физиологические потребности сейчас удовлетворены, поэтому потребность в признании, в общении, в принятии со стороны окружающих становится главной.
В то же время отвержение со стороны коллектива, осуждение, неприятие действуют намного сильнее, чем любые наказания.
Коллектив в школах-коммунах формируют целенаправленно. С одной стороны, каждый учится жить и ориентироваться в нем, и в итоге в коллективе каждый — как рыба в воде; каждый умеет управлять, отстаивать свою точку зрения, слушать других. Благодать, да и только. Но вот отличаться хоть чем-то от других, быть белой вороной, иметь мысли и чувства, не одобренные официальной идеологией, транслируемой через учителей и кураторов — совершенно невозможно. Отстаивать свою позицию против физического давления — можно. Ощущать себя правым, когда все говорят, что это не так, и другой информации у тебя нет и быть не может — невозможно. Не может один человек идти в ногу, а вся рота — не в ногу. Так любое отклонение, любая невосторженная мысль, любая даже детская шалость встречает настолько суровый и дружный отпор, что очень быстро даже мысли подобные перестают возникать. Дети — жестокие существа, они любят травить тех, кто от них хоть чем-то отличается. По сути они еще звереныши, здесь же детскому коллективу приписывается способность к разумным суждениям. И вот они затравливают непохожего, доводят его до исступления и ломают. Сколько детей не выдержали этого давления, покончили с собой? Мы никогда не узнаем этого, ведь подобную статистику никто не ведет и не опубликует…»
Глава 15. Мы едем в школу
Погода выдалась великолепная. Вся наша компания собралась на Озерной станции, чтобы ехать дальше. Без семей и детей, только Дина прихватила свою собаку-колли. Ник пожал мне руку. Я в первый момент слегка удивился, увидев Костю с Марселой. Мне казалось, Костя не придет сегодня. Я бы на его месте не пришел. Но он явился как ни в чем не бывало, весело меня обнял и сказал: «Привет, старик!» Он снова был душой компании, самым высоким, красивым, самым ярким, и даже Дина посматривала на него лукаво, слегка снизу вверх.