Наверное, я и впрямь дурак. Думал полночи, как же мне теперь быть. Вначале позвонила Ева с красными заплаканными вроде бы глазами. Она залепетала:
— Слава, ты извини меня. Все как-то так нехорошо вышло… я не должна была.
— Перестань, — я махнул рукой, — не понимаю, что ты нервничаешь? Ты мне абсолютно ничего не должна.
— Слав, ты хороший, правда. Я даже не знаю, что на меня нашло.
— Ев, — я улыбнулся, — да ничего на тебя не нашло. Успокойся. Все нормально. Мы с тобой получили удовольствие, ты замечательная, я тебе благодарен. Какие-то серьезные отношения между нами — ну ты же сама понимаешь, что мы слишком разные.
Кажется, ей стало легче. Вроде бы ее слегка задело, что я и не планировал серьезных отношений с ней, но наверняка если бы планировал и переживал сейчас — было бы куда хуже. Мы распрощались друзьями.
Гораздо дольше я думал, что же делать теперь с Костей и Марси. Позвонить другу я не решился. Он, разумеется, тоже звонить или писать не стал. Поведение Кости мне казалось, мягко говоря, странным — если ты не уходишь от женщины только потому, что она тебя любит и без тебя пропадет, то зачем наносить ей возможные травмы таким образом? Разве ей не будет больно оттого, что у Кости есть еще кто-то? Или он рассчитывает, что она этого не узнает? Да бог с ним, но что теперь делать мне? Молчать, как будто ничего не случилось? Сообщить Марселе? В конце концов я ни к чему не пришел и так и заснул, надеясь, что завтра Костя хотя бы не явится, и я не вляпаюсь снова в неприятную ситуацию.
Странно — непорядочно ведет себя Костя, а неловко почему-то мне.
Да, Косте совершенно не было неловко. Я ждал, что он сделает какую-то попытку поговорить со мной, хотя бы попросит не сообщать Марселе. Но он вел себя как ни в чем не бывало, даже со мной. Сел в поезде рядом с Диной, и они вдвоем как бы развлекали нас троих, усевшихся на противоположной скамье. Марси отчужденно смотрела в окно. Под глазами у нее залегли темные круги. Бессонница? Можно же обратиться к салверу, есть средства и методы…
Вскоре мы высыпали из вагона. Дина отстегнула поводок, и рыжий колли побежал исследовать местность. Наша ШК до сих пор располагалась на отшибе, как и большинство школ строилось на природе, не в самих городах. От магнитки туда нужно было идти еще километр. Конечно, не вопрос — пузыри и экаты стояли у станции, можно и подъехать. Но мы пошли пешком по удобной насыпной дорожке, через сосновую рощу и бывшие крестьянские поля, уже порядочно заросшие подлеском.
Я смотрел на поля и думал, что вот и здесь после войны жили крестьяне, пытались что-то выращивать, страдали от бандитских набегов. Их тоже одно время защищала ГСО. Я вспоминал о своем открытии. Ведь это круто. Может быть, я один такой человек на земле, который знает, что там на самом деле произошло между Воронковым и Кавказом. Но у меня до сих пор не было времени даже это записать, даже с кем-то поговорить об этом.
— Вчера, говорят, похоронили директора музея? — Дина обернулась ко мне. Я открыл было рот, но меня опередил Костя.
— Да, бедняга.. врачи руками разводят — никогда такого не видели. Я тоже ходил на похороны. Приезжали и из Совета, и из Узла Дуги. По-моему, могли бы и из региона кого-то прислать, масштаб личности все же серьезный.
— Насколько я знаю, в Узле сейчас ломают голову. Как и в СТК Музея. Кто будет преемником? Все сотрудники молодые, большинство не годятся, да и не хотят.
— Ну а что, молодежь — не всегда так уж плохо, — возразил Костя, — я на своем объекте гораздо охотнее работаю с молодыми. Старики цепляются за старые методы, они уже давно все знают и ничего не хотят слышать. В результате фильтрация у нас идет по методу Таро, который уже сто лет как устаревший. А я с двумя студентами за день сделал пропитку на трех гектарах, просто потому, что ребята молодые и не боятся пробовать новое, а я еще с Шанхая помню о струйном методе…
— Не знаешь, — тихо спросил меня Никита, — Белов будет?
Я пожал плечами. Откуда мне знать? Может, Динка в курсе, но Костя увлек ее беседой, глаза горят, она хохочет и что-то спрашивает. А ведь раньше я и сам точно так же увлекался разговорами с Костей, я его обожал, он был моим лучшим другом, я восхищался им. А сейчас он мне неприятен.
Да, вот именно — неприятен, понял я с удивлением.
И даже как-то неловко смотреть на его поведение. Но почему — не понимаю. От зависти, что ли? Но ведь раньше все было так же, и я не завидовал ему. Да и сейчас не хочу на его место.
Как это странно, нелепо… мы ходили в походы, иногда втроем, иногда с компанией. Ездили по миру. Ночами не спали, готовя какие-то очередные доклады на конференции, коих у школьников бывает много. Целыми днями напролет мастерили воздушный шар. Костя всегда был заводилой, но правда, начав дело, потом быстро остывал к нему, а заканчивали уже другие. Неважно — это же только Цзиньши считает, что все коммунары одинаковы, на самом-то деле у нас разные, порой противоположные характеры, интересы, мотивы. Мы были с Костей очень близки. Могли болтать часами напролет. Иногда и вдвоем что-то предпринимали. Как-то ходили в поход вдвоем, спали в палатке, болтали у костра.
В школе я не мог представить жизни ни без него, ни без Марси.
А сейчас он мне просто неприятен. Даже отвратителен чем-то. Мне надоело, что он болтает, не давая другим сказать ни слова, и хвастовство это вечное.
Или он неприятен мне тем, что его внимание теперь явно направлено не на меня? Раньше он ко мне относился хорошо, а теперь… не поймешь. Никаких даже попыток по-человечески пообщаться, снисходительное отношение, свысока… мол, ты и не ученый (хотя образование салверов длится ровно столько же, сколько и у инженеров-экологов — пять лет), и служба у тебя массовая, и достижений особых нет, и вообще ты какой-то не такой.
Нет, не говорит, но как бы дает почувствовать.
Марси шла сбоку от всех, задумчиво проводя ладонью по высоким травяным стеблям.
В наше время у ворот школы обычно стояли дежурные, но теперь это отменили. Ворота были просто открыты, мы вошли внутрь.
— Я сейчас сообщу Белову, — Динка коснулась виска, — А, он уже идет навстречу!
Мы двинулись в сторону жилых корпусов. Ближе всего к воротам располагались старые здания, древние, наш отряд в них располагался до того момента, как закончили строительство очередного нового корпуса. Нам с Костей и Марси было тогда по 13 лет, и мы переехали в «кристалл» — вон он виднеется вдали, вскинутая в небо гроздь многоэтажек, почти заслоненная зданиями в древнем конструктивистском стиле. Мама, помню, умилялась, посещая меня — она сама еще в таком корпусе-коробке жила. В ее время это был супермодный и новый дом.
Навстречу нам по дорожке шли двое — девочка лет пятнадцати и странно худой человек с не то пепельными, не то седыми волосами.
Когда они приблизились, я узнал Белова — и поразился, каким же он стал маленьким. В смысле, когда мы заканчивали школу, конечно, он был того же роста, и все равно не казался мне таким низеньким и хрупким. Мы с ребятами его давно переросли, но смотрели все равно как первоклашки, снизу вверх, он нам казался большим и сильным.
Он ведь и не старый, ему за семьдесят сейчас всего. Работу бросать, конечно, не хочет, службу давно закончил — но для него это призвание.
— Кирилл Андреич! — заорал Костя и помчался вперед большими скачками. Мы побежали за ним. Последовали объятия и все, что сопутствует подобным встречам. Я аккуратно в свою очередь сжал плечи Белова. Динка лишь улыбалась, она-то наверняка встречалась с нашим куратором чаще.
— Это Рита, — представил Белов девочку, скромно стоящую в сторонке, — Рита Турганова, член школьного совета, член ведущего коллектива отряда.
Рита улыбнулась нам. Симпатичное черноглазое лицо, интересный сплав европеоидных и азиатских черт.
— Я попросил Риту помочь показать вам школу, сейчас многое изменилось… ну что, сначала чай пить или гулять?
Мы отправились гулять. Конечно, в первые полчаса нам было немного не до окружающих красот — мы болтали наперебой. Особенно много Костя рассказывал о своих успехах на экологической почве, об очистке южных полей, о городах и землях, где им с Марси довелось пожить. Марси почти никак не участвовала в беседе. Динка и Ник поддерживали разговор, но о них Белов явно все знал и так. Я тоже помалкивал, наблюдая за колли, который бегал вокруг, словно бесхозный. Белов спросил меня:
— А ты, Стас, говорят, побывал на Церере?
— Да, поработал, — кивнул я.
— Но ты не космический человек, верно?
Я подумал.
— Да, интереснее всего для меня люди. Но теперь людей полно и в космосе… Там тоже бывают интересные медицинские случаи. Нет, мне все равно, где работать. Ну и… хотелось как-то проверить себя, смогу ли и все такое, понимаете?
— Да, конечно, — кивнул Белов. Мы чуть отстали от других, и он заговорил тише.
— Я иногда в свое время думал о тебе — каким ты был бы, если бы у тебя были другие, обычные родители? Мне казалось, что это постоянное давление делает тебя несвободным. Налагает ответственность. Возможно, ты не стал бы салвером, а занялся бы чем-то… скажем, музыкой всерьез. Вот теперь еще и космос. Ты мог бы стать другим, Стас — жить более расслабленно, в свое удовольствие… Но в конечном итоге я понимаю, что родительское давление есть у всех. Но у тебя оно было… наверное, все-таки в правильную сторону. А несвободны — все. Внутренняя свобода — это лишь цель, к которой мы бесконечно стремимся. И я думаю, что ты осознаешь это давление, но уже принял его как часть своей личности, ведь так?
Я лихорадочно соображал. Вот с Беловым всегда так. Он какой-то потрясающий интуитивный психолог — как скажет, так несколько дней думаешь. И ведь мы не виделись много лет.
— Да, я не думаю, что сейчас это какое-то давление. Просто я вот такой. Стал таким. Это же нормально, разве нет? Мне нравится помогать людям. Мне хочется доказать… не маме, себе самому, что я… ну не сильно прям хуже своего отца, хотя и совсем другой человек. Я не могу быть другим. Да и не хочу давно уже.