Белов улыбнулся, как мне показалось, с некоторым облегчением.
— У тебя все хорошо. Меня больше Костя беспокоит. Но с ним и в школе было очень трудно… однако я не думал, что сейчас станет вот так. И Марсела… Знаешь, жаль, что вы трое разошлись. Ты как-то гармонизировал эти отношения, а когда вмешалась любовь, и ты ушел…
«Разве в школе было трудно с Костей?» — поразился я мысленно. Мне так не казалось — наоборот, Костя был самым правильным, лучшим, идеальным, можно сказать, коммунаром. Но спросил я о другом.
— Да, Марсела… я сам не понимаю, что с ней. Как ей помочь…
— Знаешь, Стас, — Белов повернул ко мне серьезное лицо, — бывают ситуации, когда человек может помочь себе только сам.
Я был с этим не согласен, но Белов ускорил шаг, мы догнали остальных. Как раз подходили к стадиону, и Костя громко вспоминал какую-то эстафету, когда у Ершова лопнули штаны… надо же, а я уже забыл. Помню только, что Ершов и в школе был увальнем и не прилагал ни малейших усилий к спортивным занятиям, выполняя кое-как только самый минимум.
Школа похорошела и разрослась. Интересно, когда ты не наблюдаешь эти изменения год от года, а являешься через много лет — и видишь совершенно иную картину. За Кристаллом вырос еще один жилой комплекс, в старых зданиях уже не жили — там располагались какие-то вспомогательные лаборатории, пояснил Кирилл Андреевич, музей, игровые, клубы. Возле стадиона появился большой пруд, двое пацанов рыбачили на нем с плота, в заводи плавали два лебедя — черный и белый. В роще за прудом построили «обезьянник», как назвал его Белов — множество площадок на деревьях, соединенных лесенками, канатами, висячими лианами, сейчас там резвилась куча малышей, даже, кажется, детсадовцы под присмотром более старших вожатых. Далее шла магнитка — здесь только небольшая грузовая линия для обслуживания школьного цеха, для продукции и сырья. У магнитки возилась ремонтная бригада — две девочки, два мальчика и с десяток киберов, дети управляли работой в сенсорных перчатках. Забавно и умилительно было смотреть на этих серьезных, в черной рабочей форме, малышей, им было всего-то лет по десять, но они уже могли строить и ремонтировать магнитную дорогу, знали ее устройство, могли починить кибера. Мы, собственно, были такими же.
В сам цех не пошли. Традиционно наша ШК включала один из внешних филиалов завода «Электрон» и производила электронные приборы, когда-то давным-давно это были коммы, еще наручные, древние, которые на руке носили. Наше поколение уже перешло на производство планшетов, потому что биокоммы, которые носят сейчас в височной кости — это совсем другая отрасль техники. Теперь ребятишки поставляли «Электрону» элементы управления космолетов, навигационные платы, ничего себе, надо сказать, я не особенно разбираюсь, но кажется, это одно из самых сложных производств.
Рита уверенно сыпала цифрами, из которых я сделал вывод, что как и повсюду, в школе производство уже давно не занимало такого места, как раньше. Да, оно по-прежнему оставалось важной частью школы-коммуны, но теперь требовало еще меньше человеко-часов. Работу цеха единомоментно поддерживали всего 20 человек (ночью же в поддерживающем режиме — только двое, и это были взрослые), в неделю требовалось, соответственно, не более 2300 человеко-часов, а при средней 6-часовой нагрузке подростка школьников на заводе работало всего 150 человек. Может быть, чуть больше. Пусть даже 200 или 300. Какая-то часть, как всегда, обслуживала школьную пищефабрику, обеспечивая школу продуктами и даже отправляя часть их на городской склад. И все. Остальные рабочие мощности теперь были направлены на обслуживание школьной территории, строительство, столовую, медцентр, а также около сотни подростков работали в эко-команде, поддерживая окружающие биоценозы — горы, поля и леса, горные речки.
— Управление, наверное, очень усложнилось, — предположила Динка. Рита важно кивнула.
— Да. Но мы справляемся. Внешний мир тоже усложняется, мы должны быть к этому готовы.
— Между прочим, — заметил Белов, — было много дискуссий в педагогической среде. Как менять трудовую занятость школьников в связи с ростом автоматизации? Может быть, все-таки наращивать именно производство — в конце концов, мы могли бы построить еще два-три цеха и занять там большую часть ребят. Некоторые педагоги были твердо убеждены, что воспитывает именно вот индустриальное производство. Как некий волшебный артефакт, колдовство такое — вот если дети трудятся в цеху, то нормально, а если территорию убирают — то это уже вроде как и не труд. Или не совместный труд. Проводили эксперименты разные. Сейчас уже развитие везде такое же, как и у нас. Конечно, школьное разделение труда все равно не настолько развито и сложно, как во внешнем мире. Но и у нас есть производство электроники, пищефабрика, экология, то есть работа с природой, и работа в сфере человек-человек. Иногда школьники переходят из одной сферы в другую, это все по желанию. Им важно учиться управлять именно таким сложным хозяйством — ведь потом они выйдут в обычную жизнь, столкнутся с реальными Советами и Узлами и необходимостью реального управления сложнейшими системами.
— Надо было развивать экологию! — заявил Костя, — это сейчас самое важное направление!
— Почему? — спросила Рита, — нет, мне экология нравится, я сама в Лесном отряде, но…
Костя слегка приобнял девочку за плечи, его глаза загорелись, и он заговорил. Через минуту я потерял нить его рассуждений, да и обычный Костин блеск теперь был направлен не на всех, а конкретно на Риту — они вдвоем ушли вперед, и девочка, неимоверно польщенная вниманием взрослого интересного мужчины, внимала Косте, раскрыв рот.
Мы понаблюдали ненадолго на экране ежедневную конференцию школьного Совета. И здесь было немного смешно и умилительно видеть, как дети решают свои вопросы — совершенно как взрослые, и если не считать Белова, который сидел вместе с нами простым наблюдателем, ни одного взрослого с ними больше не было. Правда, старших, семнадцатилетних, уже вполне можно считать за взрослых. Они уже все умеют.
Задачи управления, которые перед ними встают, весьма сложны. Им надо поддерживать в порядке всю огромную территорию школы, два производства — пищевое и электронику, транспорт, строить новые здания и разбивать парки, теперь вот еще грамотно поддерживать окружающие биоценозы, кормить три тысячи детей, следить за их здоровьем, учебой и поведением. И чтобы они в комнатах своих чистоту наводили. Конечно, есть кураторы, как наш Белов… но они по сути только аккуратно прикасаются. Только направляют. А вот эти, в Совете, все решают сами. Правда, это самые талантливые к управлению, конечно — те, кого выбирают и сами ребята. Но ведь каждый учится управлять, еще с детского сада даже. Как только ребенок научился говорить, сразу же его учат и высказывать свое мнение, и защищать его. И в особенности — слушать других.
С тех пор, кажется, все еще усложнилось. Совет спорил в данный момент о чем-то, чего я сначала вообще не понял, а потом стало доходить — школа готовилась к конкурсу по большому проекту «Колония». Школьники всего мира в рамках своих научных обществ (а такое общество было в каждой школе) готовили проекты первичных поселений колонистов на других планетах. Некоторые делали это с привязкой к конкретным условиям известных, уже стоящих в очереди на колонизацию планет — Новой Атлантики, Радуги, Сиани, Коста-Нуэвы, другие создавали проекты под абстрактный новый мир. Понятно, что запущен был этот конкурс с далеко идущими целями — не столько почерпнуть новые идеи по колонизации, сколько зажечь интересом к дальним поселениям в Космосе юное поколение. Сейчас школьный совет решал, провести ли сперва внутришкольный конкурс между разными рабочими группами или же создать сразу общую рабочую группу для всего проекта.
Мы не дослушали до конца и тихо ретировались. В новой столовой Кристалла-2, украшенной белоснежным металлическим кружевом и маринистической детской живописью по стенам, сидели лишь несколько ребят — время обеда уже миновало. Белов запустил конвейер, мы стали набирать блюда. Я выбрал винегрет и свежеприготовленный шницель с молодой картошкой, посыпанной укропом. Если заглянуть в основание конвейера, можно увидеть, как ловкие манипуляторы промышленного коквинера аккуратно укладывают на тарелки только что отваренный картофель, из отверстия сыплется мелкая зелень… Дежурный лет четырнадцати похаживал между машинами в глубине кухни.
Мы расселись у большого овального стола. Как-то незаметно обедающие ребята оказались рядом с нами — их привлек то ли Белов, то ли куча посторонних. Белов представил нас и школьников, которых он, конечно же, всех знал по именам. Ким Вихрев, Настя Короткова, Ильдар Валиев, Алим Бо. Речь у нас все еще шла о том же проекте, да и школьникам эта тема, как видно, была крайне интересна, особенно Алим, мальчик-азиат лет тринадцати, много распространялся об этой идее.
— Я сам в астрокружке, так у нас есть такая идея — сразу несколько проектов… вернее, один, но гибкий — под любые условия.
— У вас тупой проект! — возразила Настя, — вы ни животных, ни растения не учли, у вас одна пищефабрика — а что, с земли не будем завозить флору и фауну?
— Конечно, у тебя три собаки, так ты только о фауне и думаешь, — парировал Алим.
— А классный там приз… Двухнедельная экскурсия на Марс, офигеть! — мечтательно заметил мальчик помладше, Ильдар.
— Между прочим, — заметил Белов, — среди нас присутствует покоритель Цереры. Салвер, два года работал на Церере — Станислав Чон!
Четыре пары ребячьих глаз прямо-таки впились в меня. Я покраснел.
— Классно, — прошептал Ильдар.
— Там трудно? — спросила Настя. Я пожал плечами.
— Да нормально. Ну конечно, работы больше, чем на Земле. Но я медик, так что особенно о Церере мало что могу рассказать…
— Все равно здорово!
— А вы на сверхсвете тоже летали? — поинтересовался Ким. Настя дернула его за рукав.
— Ты чо? В Системе кто тебе будет на сверхсвете летать?