Вся Тройка выстроилась перед импровизированным «кладбищем» на поле 44. В народе это место прозвали Пантеоном. Здесь уже разместились одиннадцать могил, одиннадцать обелисков тех, кто погиб при освоении и исследовании Цереры за три десятилетия. Причем это были не все погибшие — тела пилотов по традиции отправляли в вечное плавание в Космос, некоторых по личному завещанию все же увозили на Землю или Марс.
Трехдневный мониторинг у неподвижного тела Линь вымотал нас всех. Но ребята тоже пошли хоронить Аркадия. Почему-то этот случай казался нам не чужим — может, из-за Линь, коллеги погибшего, а может потому, что и Аркадий ощущался как пациент — мы просто не успели. Может быть, ребята почувствовали, что мне нужна поддержка, ведь у меня-то была причина идти на похороны, я знал Аркадия лично. Так или иначе, мы стояли вчетвером, и Кристина сочувственно сжимала мою ладонь, хотя сквозь толстые перчатки наших скафандров это пожатие почти не ощущалось. Сдержанные азиаты Сай и Вэнь просто стояли рядом. В Системе сложились свои похоронные традиции — странная смесь из традиций разных народов, революционных обычаев и новых, космических. Мы с Кристиной надели на рукава черные повязки, Сай и Вэнь — белые, как принято в Восточной Азии. В наушниках гремел оркестр Тройки — играли традиционную со времен Освобождения Песнь Павших. Странно мажорная, хотя в то же время и скорбная музыка, я старался не проникаться ею, она усиливает тоску, а рыдать в скафандре не очень удобно. Небольшим взрывом уже была подготовлена могила в грунте, туда опустили белый пластиковый гроб. Начальник Тройки Раджниш что-то пробормотал о «безвременно погибшем герое», о «весомом научном вкладе» и «останется в наших сердцах». Киберы стали быстро и неторжественно засыпать могилу реголитом, а потом мы перешли в кантину Тройки, где стояли столы и закуски. Зал украсили белыми цветами, венками — все искусственное, разумеется, и красными флагами с черной ленточкой наверху. Я взял каких-то закусок, но еда не лезла в горло. Только теперь я полностью осознал случившееся — до того забота о Линь не давала мне по-настоящему прочувствовать гибель Аркадия. И снова захотелось отмотать время на три или четыре дня назад… О Галактика, а ведь все было так хорошо. Так спокойно.
Кристина заглянула мне в глаза.
— Стани… ты хорошо его знал?
— Нет, — пробормотал я, — нет. Мы только один раз разговаривали.
В самом деле, почему меня так накрыла его гибель? Не был Аркадий мне близок. Я ничего о нем толком не знал. Но почему-то видел перед собой тигриные небольшие глаза и слышал спокойный высокий голос: «Великие свершения обычно требуют великих жертв. И этот раз не был исключением».
Он слишком выделялся. Он знал что-то, чего не знают другие.
И еще он был умен. Мне бы так хотелось поговорить с ним еще разок.
Но теперь уже не получится.
Коричневое лицо Кристины, все состоящее из шариков — круглые щеки, круглый подбородок, большие черные глаза чуть навыкате — смотрело на меня с тревогой.
— Ты слишком устал, Стани. Тебе бы выспаться надо.
Цзиньши, «Черное время»
«А нужно ли было народам Европы Освобождение?
Освобождение — от чего? Марксизм возник во времена оголтелой эксплуатации, когда чумазые, вечно голодные рабочие стояли по 14—16 часов у станка, и не могли позволить себе мяса хоть раз в неделю. С тех пор человечество ушло далеко вперед, и того капитализма, того классового противостояния, которые описывал Маркс, не существовало уже и до войны.
Эксплуатация? Угнетение? Работающий гражданин Федерации не понял бы этих слов. Не понял — и не понимал, когда коммунисты пытались ему это объяснить. Автоматизация достигла предсказанных пределов, значительная часть «угнетенных» стала просто не нужна, однако не сбылись и мрачные предсказания: государство позаботилось о них, создавая искусственные рабочие места, обязывая предпринимателей их создавать. Там, где можно поставить автоматический конвейер, стояли пять человек, собирая детали и упаковывая изделия. Эти места были желанны, к работе стремились. Многие трудились, не получая денег, ради социализации, ради поднятия своего общественного рейтинга, и лишь после набора определенных очков, стажа, достижения мастерства начинали получать зарплату в дополнение к безусловному основному доходу — БОДу.
БОД был введен вскоре после войны и распространялся на всех, получивших хотя бы вид на жительство в Федерации, не говоря о гражданах. Может быть, жизнь в рамках безусловного основного дохода была нищенской, тяжелой? Вовсе нет. БОД включал оплату достойного жилья — не менее 30 квадратных метров на человека, полноценного питания, да и на мелкие грешки, вроде сигарет и пива, денег хватало с избытком. Кроме того, в БОД входило подключение к интернету, онлайн-игры и интерактивки. Хлеба, зрелищ — всего в избытке. Можно немного откладывать, чтобы раз в год съездить в отпуск, попутешествовать. И кроме этого, БОД-гражданин получал бесплатное медицинское обслуживание и обязательное психологическое сопровождение. Его приглашали на бесплатные курсы повышения квалификации, ему помогали найти достойную работу.
От чего коммунисты собирались освобождать граждан Федерации?
Разумеется, оставалась еще Зона Развития. Но жителей этой зоны, которая, к слову, постоянно сокращалась, необходимо было кормить, лечить, учить. Но никак не освобождать — они и так были свободны и не знали, что делать со своей свободой: каждый из них рвал жилы, чтобы устроиться на одно из предприятий их зоны. И готов был трудиться до полной потери сил, лишь бы только не потерять рабочее место; предложить этим людям «освободиться от угнетателей» мог только сумасшедший. Они готовы были из кожи лезть, лишь бы их немножечко поугнетали — а заодно дали бы выжить им и их семье. И заметим, количество предприятий в ЗР росло, все большее число голодных обеспечивалось работой и пропитанием.
Смотреть на это из нынешних благополучных времен, возможно, жутко. Но ведь тогда и Союз Трудовых Коммун представлял собой не лучшее зрелище. В крупных центрах все были обеспечены, но обязаны работать, БОДа не было. Что касается заброшенных зон, до них еще не доходили руки — радиоактивность, эпидемии, даже смерти от голода были далеко не исключением. Их жители, так же, как жители ЗР, были тогда еще предоставлены сами себе. То есть принципиальной разницы между СТК и Федерацией по сути не было.
Но дело даже не в этом. Мы видим, что у граждан Федерации, да и Зон Развития, не было никаких оснований желать собственного «освобождения» от чего бы то ни было. Его и не произошло. Так называемое Освобождение — это обычная оккупация и жесточайшее, кровавое подавление любого сопротивления коммунистическому режиму.
Мы все изучали историю Освобождения. Но не целиком. Мы знаем, что агентура КБР вначале создавала очаги «недовольства», то есть вербовала сторонников из недовольных, психически больных людей, которые есть всегда и везде. Затем последовала армейская операция, военное вторжение в сочетании с организацией беспорядков в Федерации и многих Зонах Развития.
А вот вслед за армией снова пришла КБР. «Освобожденные» территории прочесывались частым гребнем. Поскольку кадров не хватало, участвовали в этом и все кобристы, независимо от специализации, и армия. Никакого желания «освобождаться» у жителей ФТА не было, поэтому их необходимо было запугать террором. Буквально каждый был просеян через сети КБР. Запуганных полностью и лояльных выпускали, так называемых «индивидуалистов» отправляли массово в ЗИНы — эти зоны были переполнены, пришлось спешно создавать целую систему новых. При малейшем подозрении кобристы применяли пытки — как известно, обученный человек может сопротивляться аппаратному сканированию мозга, необходимо вначале сломить его волю, а это кобристы отлично умели. Многие из них были садистами, избивали и пытали людей просто удовольствия ради. И наконец, массовые расстрелы. Европа наполнилась могильниками. Крематории не справлялись с нагрузкой, трупы зачастую хоронили, как в старину, сваливая в общие могилы. О сохранении генетического материала не было и речи — зачем сохранять гены врагов? Вся почва Европы, Северной Америки, Африки, Австралии покрыта слоем пепла — и ты, читатель, ходишь по частицам миллионов убитых людей. Сколько их погибло? Есть свидетельства о минометных расстрелах, о применении даже авиации для массовых убийств. Оружия после войны накопилось много, его нужно было использовать. Никто уже никогда не подсчитает цифры этих погибших. Но я, опираясь на кое-какой опыт, беседы, сбор материала, могу их приблизительно назвать: в одной только Западной Европе было казнено порядка семидесяти миллионов человек. По всему миру их число дошло до шестисот миллионов. И это мы еще не считаем жертвы собственно «Освобождения», так называемой «освободительной» войны. Не кажется ли тебе, читатель, что Третья Мировая война была менее жестокой — жертв у нее было не меньше, но по крайней мере, их никто не вызывал сознательно, не строил планомерной системы террора…»
Станислав Чон, Церера, год 32 КЭ.
Я часто думал о насилии. Мне в жизни не пришлось испытать, что это такое — как и почти никому из моих сверстников. Мы видели подобные вещи только в кино, в интерактивках, да может быть, в наших играх в детстве мы строили модели жестокости — сражения на деревянных мечах и пластмассовых автоматах, «пытки» партизан, попавших в плен к «врагам»…
И то это было редко. Я никогда не мог понять притягательности насилия, интереса к нему.
Но так сложилось, что в период обучения и позже я работал со стариками — людьми, которые в своей жизни испытывали что-то подобное. Далее моя мать — она стреляла и убивала, стреляли в нее, и я догадываюсь, хотя она не рассказывала, что в ее биографии были еще более страшные эпизоды. Мой отец тоже погиб не своей смертью. Но я никогда не мог говорить об этом с матерью, да и с пациентами не мог. Я изучал психологию лишь поверхностно. Умею работать с травмой, с посттравматическим стрессовым расстройством. Но извлекать травматические воспоминания и прорабатывать их — нет, это не мой уровень квалификации.