Витьке нужно было бы полежать пару дней под наблюдением, но конечно, он был на это не согласен, и мы поехали домой.
На следующий день я проснулся около полудня — недоспал все равно, конечно, но дольше дрыхнуть уже не мог. «Бомба» спокойно спала в гостиной. Я взял завтрак — черный хлеб с лососем и творог, уселся в своей комнате и включил новости.
Как и следовало ожидать, происшествие на карьере взбудоражило весь город. Еще и потому, что пострадавших или виновников не могли найти. Карьер обыскали на предмет тел погибших, но конечно, ничего не нашли. Обломки лодки исследовали. Какой-то член ОЗ давал интервью журналистам на берегу карьера.
— Взрыв произошел по причине программного сбоя. Двигатели этих лодок всесторонне защищены. Но при определенных условиях программа может сработать неожиданным образом. К этому добавляется то, что пользование лодкой было неавторизованным. Мы не знаем, кто вообще ее взял.
— Может быть, последний пользователь плохо закрепил?
— Это исключено. Лодку могло отнести ветром от причала, но мотор самопроизвольно включиться не может. На ней катался неизвестный пользователь. Непонятно, как он вообще обошел защиту… И зачем это сделал. Возможно, это был ребенок, до четырнадцати лет самостоятельное пользование лодками запрещено.
— Может быть, он сам же и вызвал программный сбой?
— Чтобы оказаться на лодке в момент взрыва? Сомневаюсь. Дистанционно здесь управлять нельзя.
— Но что же это все-таки было? Случайный сбой? Или, может быть, вирус? Намеренное, опасное хулиганство?
Я выключил передачу. Конечно, можно было бы сообщить о жертве происшествия. Но меня сейчас волновало другое. Я набрал номер мамы. Экран остался матовым.
— Сташю? Это ты?
— Да. Ты занята?
— Я в душе как раз… Давай через десять минут перезвоню?
— Нет, — сказал я, — я только хотел спросить: можно прийти?
Не похоже, что мама еще недавно была в душе. Она сидела за столом, в голубом брючном костюме, а перед ней на чистой подкладке были разложены детальки, в которых я без особого труда распознал части УВП — универсального высокоточного пистолета, известного оружия кобристов.
— Подожди секунду.
Мама за несколько секунд — руки так и мелькали — собрала пистолет, больше похожий на иссиня-черную блестящую игрушку. Поднялась, убрала оружие в сейф, приложила ладонь к замку.
Боевая старушка.
Чарли радостно повилял хвостом и сделал попытку на меня запрыгнуть.
— Чайку попьем? — мама хотела затащить меня на кухню. Я покачал головой.
— Нет, спасибо, я только что позавтракал.
Мама села в одно из кресел.
— Ну тогда вот бери квас, вчера сделала сама, — она указала на большой графин на столике. Подумав, я налил себе стакан коричневой жидкости.
— У тебя, как я понимаю, есть вопросы? — проницательно сощурилась она. Я кивнул.
— Да. Ты извини. Я не хочу ссориться. Но у меня опять появились серьезные вопросы. Ты слышала о происшествии в карьере?
— А что? — насторожилась мама. — Ты что-то об этом знаешь?
— Конечно. Это случилось с Витькой, — и я рассказал все как есть. Мама заметно расслабилась.
— Теперь, по крайней мере, понятно, кто катался на чертовой лодке. Что, конечно, не объясняет, почему лодка все-таки взорвалась.
— Программный сбой, — объяснил я, — или вирус.
— Угу. Сташю, подожди, мне надо кое-кому позвонить, — мама торопливо поднялась и вышла. Ведь она пошла звонить своим знакомым в ОЗ, подумал я с тоской. Прояснять ситуацию. Теперь к Витьке явится кто-нибудь с вопросами… впрочем, насколько я знаю группу «Бомба», они просто не откроют.
Я отхлебнул квас — он оказался приличным на вкус, хотя я никогда не любил самодельного. Но у мамы получалось — талантливый человек талантлив во всем.
Она вернулась, легко, как юная девушка, прошагала через комнату, уселась напротив меня. Чарли просеменил за ней и лег у ног хозяйки.
— Только не рассказывай мне опять зловещие истории про страшную ОЗ, которая уничтожает инакомыслящих! — предупредила мама. Я сжался.
— Тогда ты мне расскажи, — я старался не повышать голоса, — расскажи, почему гибнут именно они? Пусть не все гибнут, но со всеми что-нибудь случается?
— Твой Аркадий и твой этот руководитель в музее — это еще далеко не все, знаешь ли.
— Да? А Витька? И здесь тоже — внезапный сбой техники! Программная ошибка. Или вирус. А автобус?
— Автобус?! — мама выпрямилась. — А что с автобусом?
— А то, что я проверил пассажиров. Там была как минимум одна женщина… Василина Ленская — актриса из Челябинска, она увлекалась теми же идеями, что и Кэдзуко. Требовала установить памятник каким-то жертвам Первого Союза. То есть не сносить памятник — но это неважно сейчас. И она была в автобусе!
— Случайность, — успокаиваясь, бросила мама, — одна на весь автобус…
— Как минимум одна. У тебя все — случайность. Но не кажется ли тебе, что здесь уже есть какая-то связь, во всем этом? Я бы сказал, это надо проверить, но кто будет это проверять?
«Не те ли же самые люди, которые и организовали все это?»
— Это… не знаю, Сташю, — произнесла мама, — все это кажется мне таким невероятным. И этого материала все еще слишком мало.
— Мало? Могу добавить.
Я глубоко вздохнул и сказал:
— Я сам. Мой ровер тоже взбрыкнул на ровном месте. Никто не понял, что происходит. Мама, наш агент ОЗ приходил ко мне извиняться! Сказал, что не воспринял всерьез аварию с Диким, и вот теперь я стал жертвой похожего случая. Он понял, что случаи похожи… И я едва не погиб. А ты все не хочешь это понять.
Лицо мамы на глазах побледнело, покрылось тонкими морщинами — вот теперь я видел, как она стара. Господи, какая я сволочь… как же ей, наверное, было за меня страшно — все время, пока я был на Церере. Ведь у нее больше никого нет, совсем никого.
— Ничего не случилось в итоге, — поправился я, — я уже здесь, все хорошо. Но мы обязаны понять…
— Сташю… — хрипло сказала мама, — но ты-то… ты же не инакомыслящий. Не этот твой Ерш. Ты… очень хороший человек. Салвер. Общественник. Если к твоему Ершу у ОЗ или еще кого могли быть претензии, то в чем провинился ты?
— Я… был в какой-то мере близок с Диким. И на тот момент проникся его идеями. Я читал книгу, которую он мне дал. Сейчас я понимаю, что там большая часть — полный бред, но в первый момент, когда я читал… мне думалось, что, может быть, это и правда. Я засомневался во всем вообще.
— И что — таинственная и страшная ОЗ проникла в твои мысли и решила наказать тебя за мыслепреступление?
— Нет, за дружбу с Диким, — ответил я. Но мне и самому, признаться, эта версия стала казаться очень уж невероятной.
Но ведь не может не быть какой-то связи между всеми этими авариями и смертями.
— А что за книга? — спросила мама. Я прикрыл глаза, роясь в комме.
— Держи. Ерунда, конечно… Но похоже, она уже достаточно распространена. Да и автор пишет довольно талантливо, хотя и бред.
— Спасибо за доверие, — сухо сказала мама, — приняла книгу. Цзиньши… странно… что-то знакомое, но что — не пойму.
— Вот теперь ты знаешь все, — сказал я, — я не говорю, что наш мир весь так устроен. Но понимаешь… может, люди твоего поколения. Вы коммунисты, партийцы… вы привыкли сражаться. Многие из вас военные или, как ты, разведчики. А мир уже давно изменился. А кто-то все еще воюет по привычке, вычисляет тех, кто как ему кажется, представляет опасность, ликвидирует… может такое быть? Пойми, мама, для меня и моего поколения уже невозможна сама мысль — убить человека! Наверное, если бы понадобилось, я бы собрался и смог. Но это для нас очень большой внутренний барьер. Мы привыкли открыто обсуждать любые проблемы — вести тайную войну для нас немыслимо. Мы даже этому и не учились, я уже в армии не служил, армию уже отменили. Не я… я тебя знаю… но многие же относятся к вам с опаской и недоверием. Можно рассказывать о героизме. Но вот Лада Орехова напоминала мне о принципе историзма — герой прошлого по нашим меркам легко может оказаться жестоким садистом и убийцей. Конечно, мы не должны, согласно принципу историзма, считать его таким. Он герой и дитя своего времени. Но ведь многие эти люди живут и сейчас. Они привыкли решать проблемы мира, и решать их именно таким образом.
У мамы очень красивые глаза, между прочим. В молодости, наверное, вообще невероятная красота была. Впрочем, да, я же видел на снимках. Глаза голубые, большие, и смотрят задумчиво и тоскливо.
— Сташю… мы никак не изменились. Мы воевали за то, чтобы больше не было войн. Не было тайных расправ, тайных служб чтобы не было. Ты же врач, ну в смысле, салвер — но в наше время тебя считали бы врачом. Ты лечишь людей для того, чтобы они никогда больше не болели — или ты мечтаешь, чтобы они продолжали болеть, чтобы тебе было чем заняться? Нет ведь. Сташю… если ты хочешь считать нас или ГСО садистами и убийцами, пусть только с определенной точки зрения… то за что ты держишь наш мир? Наш мир — он что, построен негодяями? Подожди минутку.
Вернулась она только через пять минут. В руках держала тонкую серую пластинку — прямоугольник только что изданной книги. Конечно, мало кто читает эти пластинки, проще же сразу перекачать в височный комм, но некоторые предпочитают издавать вот так, в вещественном виде.
Мама протянула мне пластинку на ладони. «Последний, решительный бой», прочитал я название.
— Ты знаешь, Сташю, меня давно просили это написать. Многие просили. Я рассказывала там, сям, один или другой эпизод. И давно меня донимали — ну когда же вы уже напишете все свои воспоминания. Это же бесценно! А я не писала — знаешь, почему? Потому что боялась, что ты прочитаешь. Думала о тебе. А такое знать о матери… наверное, не очень хорошо. Когда ты был маленький — вообще ни в коем случае нельзя. Когда ты вырос… мне все равно не хотелось. Но не так давно я поняла, что ты давно уже взрослый, отдельный человек. И ты можешь это прочитать… я не хотела тебе это давать, но по крайней мере, опасность, что ты прочитаешь сам, уже не пугала. Там есть некоторые вещи обо мне, и о папе тоже… которые, может, тебе будет неприятно читать. Но я хочу, чтобы ты понял нас. Понял меня. Понял наше поколение.