– В смысле? – тут же насторожился полицейский.
– Укокошил все-таки Трегрей благоверную? Вот дела-то!
– А вы что об этом знаете?
– Я знаю? Знаю… – с некоторым удивлением подтвердил бородач, прислушавшись к себе. – Ну да, знаю!
Когда первый сержант, подталкивая перед собой несопротивляющегося охранника, снова появился на лестничной площадке, Краснов Антон Владимирович уже вовсю давал показания:
– Так-то семья у них тихая… была. Трегрей целыми днями пропадал где-то, а Ирка его вечерами дома сидела. Но в последнее время что-то… не того, неладно, нехорошо пошло у них, ага! Накануне такой скандалище у них прогремел! Мне-то все слышно, тут стены тонкие. Орали оба, посуду колотили. Ну, думаю, без смертоубийства не обойдется… И как в воду глядел!
– Чего ты врешь-то! – взметнулся внезапно охранник. – А вы?! – повернулся он к полицейским. – Нашли кого слушать!
– Тихо! – цыкнул на него сержант. – С тобой тоже разобраться надлежит как следует! Продолжайте, Антон Владимирович.
Тоша Краснов, которого, видимо, уже давненько никто не называл по имени-отчеству, от такого уважительного обращения даже покраснел.
– Сегодня вот снова… – затараторил он. – Явился Трегрей в неурочное для него время и – давай опять отношения выяснять. Крики, визги!..
– То есть вы, Антон Владимирович, подозреваете, что именно Олег Гай Трегрей мог совершить преступление? – мягко прервав Краснова, осведомился сержант и быстро-быстро зачиркал ручкой по бумаге.
– А кто ж еще?! – вздернув брови, развел руками Тоша. – Он, он, к гадалке не ходи!
– Да брешет бородатый, паскуда! – взорвался опять охранник. Стряхнув с себя руки полицейского, он шагнул к попятившемуся Краснову. – Я ж вам говорил: мы убийцу гнали! Он стрелял в нас! Он соратнику моему плечо прострелил!
Тоша от греха подальше юркнул в темную пещеру своей квартиры, захлопнул дверь, с лязгом заперся. И около минуты с замиранием прислушивался к возне и крикам на лестничной площадке.
– Успокойся, кому сказано! – рычал один из сержантов – видимо, на парня в форме охранника. – А то сейчас в камеру поедешь прямо отсюда! Стреляли, видите ли, в них… Черт вас поймет: кто в кого стрелял! Разберемся и с вами… Эй, парни, кто там есть, выведите его отсюда!
– Не дури, слышь, только хуже сделаешь! – сурово покрикивал второй сержант. – И себе, и своему Трегрею хуже сделаешь. Парни, сюда!
Прогрохотали по деревянным ступеням – снизу-вверх – тяжелые торопливые шаги. Завихрилась на площадке короткая толкотня, кто-то болезненно простонал, кто-то тяжко ударился всем телом в Тошину дверь. А потом вдруг стало тихо.
– А ну отвалите, – как-то очень увесисто прозвучал в этой тишине голос охранника. – И не дотрагивайтесь до меня больше. А то ноги выдерну и другими концами вставлю. И скажу, что так и было. Грабли, сказал, уберите! Сам пойду.
Снова послышалось тяжелое многоногое топанье по ступенькам – но уже сверху вниз – удаляющееся. Тоша Краснов осторожно приоткрыл дверь и выглянул на лестничную площадку. Там давешний сержант, красный и помятый, зло одергивал на себе китель. Его папка валялась в одном углу, наполовину исписанный листок, истоптанный и надорванный – в другом.
– Стреляли в них… – глянув на Краснова исподлобья, буркнул сержант. – Дураков нашел, тоже мне… За каким хреном убийце жертву ножом резать, если у него пистолет, оказывается, был? Догоняли они… бегом за тачкой бежали через полгорода. Сказочник, е-мое… Давай, Антон Владимирович, валяй дальше.
– Ножом! – закивал Тоша. – Точно, так оно и было – ножом. Вошел он, Трегрей-то, дверь своими ключами открыл. И – юрк на кухню. Оттуда вышел уже с ножом в руках. А Ирка ему навстречу, они в прихожей встретились. И тут он ей – вместо «здрасте» – нож в сердце и засадил. Р-раз! Короткий удар такой. Снизу… Она сразу и запрокинулась. Шутка ли – прямо в сердце! Зарезал он ее, жизни лишил. Как меня – Виктор Олегович Пелевин.
Сержант даже рот раскрыл.
– Вы… видели это все, что ли? – не поверил он. – Этот Трегрей, он дверь за собой не закрыл?
– Закрыл… – Тоша Краснов вдруг смешался, и шальной взгляд его остекленел и как бы обратился внутрь. – Или нет, не закрыл? Но я видел! – убежденно проговорил он. – Точно видел! Картинка прямо перед глазами стоит. Как он ее, Трегрей-то! Р-раз!.. И в сердце ножом!
По лестнице на площадку взбежал второй сержант.
– Леха, завязывай пока! – возбужденно пропыхтел он. – Там такое творится! Начальство пожаловало! Не высокое, а все ж таки… Опера и следаки, и из нашего, и из других отделов, черт их принес. И этих… которые витязи… тоже видимо-невидимо понаехало! Тот Трегрей-то, оказывается, не простой крестьянин, а шишка какая-то! Кто бы мог подумать – в такой халупе проживает!..
Митингующие действительно взяли в заложники рабочих, присланных для осушения Тимохина пруда. Правда, не всех – половина бригады во главе с бригадиром успела отбежать на безопасное расстояние и оттуда растерянно грозила смутьянам правоохранительными карами.
Захваченные же со своим положением смирились довольно быстро. Сразу после того, как им по доброте душевной отделили из революционного фонда пару бутылок.
– Свои права надо отстаивать, это верно, – охотно приняв дар, разговорился оператор помпы, – нас, рабочий люд, все кому не лень грабят. Так раньше было, сейчас есть и дальше будет. Свои права надо отстаивать! А с другой стороны: плетью обуха не перешибешь, это необходимо понимать. А с третьей стороны: покуролесить иногда очень хочется. Вот побуяним немного, дурь выплеснем и по домам разойдемся – до следующего раза. Не, стаканы не надо, у нас свои имеются…
Толпа вокруг пруда все росла, и шум становился все громче. Многие приходили с детьми, почти все – с женами. Кое-кто не по одному разу сбегал домой пополнить запасы выпивки и провизии. Принесли два баяна и гитару. И вскоре непросто уже стало разобрать: что же на самом деле происходит – то ли на самом деле закипает бессмысленный и беспощадный русский бунт, то ли разворачиваются не менее бессмысленные и беспощадные народные гуляния.
Половина присланной для осушения Тимохина пруда бригады, избежавшая участи заложников, помялась немного в сторонке, посовещалась, завистливо поглядывая на стремительно веселевших в неволе коллег и, заглянув для начала в магазин, решительно отправилась сдаваться в плен. Их милостиво согласились принять – как раз закончилась выпивка, и некоторые из бунтарей уже по старой привычке принялись раздеваться, чтобы нырять за тем самым легендарным ящиком…
Когда к пруду подъехал Пересолин с группой витязей, стихийный митинг насчитывал уже никак не пятьдесят человек, а – по меньшей мере – все полтораста. Мэра встретили воплями и улюлюканьем. Дед Лучок, который, само собой, являлся одним из самых деятельных зачинщиков беспорядков, завидев Евгения Петровича, неимоверно оживился.
Он вскарабкался на коляску собственного мотоцикла (видимо, за неимением броневика), стащил с головы неизменную бейсболку «I love NY» и принялся ожесточенно тыкать ею в Пересолина и витязей, выбирающихся из автомобиля:
– Вот они! Вот они, ворюги! Где наши деньги? Отдайте нам наши деньги!..
– Наши, опти-лапти, деньги! – мучительно скривившись, проскрипел Евгений Петрович. И закричал, надсаживаясь: – Послушайте меня, народ!..
Но народ слушать не пожелал. Под общий свист и крик на импровизированную трибуну, потеснив деда Лучка, влез Гаврила Носов. Тельняшка Гаврилы была порвана на плече, широкую грудь пересекали связки сосисок (он только что бегал за закуской), намотанные на манер пулеметных лент.
– Ага, власть пожаловала!.. – заголосил Носов, опасно покачиваясь на коляске. – А вот мы сейчас у власти спросим: это кто такой умный из вас слух пустил, что «Витязь» разорился, а? Думаете, мы дураки, а? Вон на холме стройка идет полным ходом – экскаваторы землю роют, людишки суетятся!.. Значит, есть деньги у «Витязя» – то!
– А тот слух пустил, кто нам нашу законную компенсацию платить не хочет, вот так! – петухом подпрыгнул дед Лучок. – А мы уши развесили: «Витязь» – банкрот, «Витязь» – банкрот… С какой стати он банкрот? У них деньжищ столько, что это постараться надо, чтоб разориться! Пусть платят компенсацию, и нечего вилять!
Пересолин беспомощно оглянулся. Где-то за спинами возбужденных кривочцев мелькнула, блеснув очками, крысиная мордочка бывшего жэкэхашного начальника.
– И откуда они все так быстро разузнали? – обернулся он к Усачеву.
– Да мы из произошедшего никакого секрета не делали, – пожал тот плечами. – Ну, случилось и случилось. Поправим – и будет снова все хорошо.
– Отдайте нам наши деньги! – полетели крики из толпы.
– Эх, что сейчас будет! – громогласно бухнул кто-то. – Сейчас такое начнется!
– Компенсацию!..
– Поучить надо эту власть! А то больно расслабилась!
– Бей его, ребята!
– Компенсацию!
– Не дадим Тимохин пруд осушать!.. Деды наши трудились!..
– Не дадим осушать!..
– Ко-ко-ком-пен-са-ци-ю!..
– Бей мэра, братцы!
Но переходить от слов к делу собравшиеся не спешили. Очевидно, ввиду наличия рядом с мэром Пересолиным команды витязей.
Борян Усачев запустил руку в салон машины, нажал на клаксон и не отпускал его до тех пор, пока крики не утихли до приемлемого предела.
– Давайте, Евгений Петрович, – кивнул Борян, выпрямляясь.
– Послушайте меня, народ! – завел снова Пересолин. – Решение принято! Пруд будет осушен! На его месте разобъем парк! Ваши требования по поводу какой-то там компенсации совершенно незаконны и… смехотворны!
– Смехотворны! – взвизгнул дед Лучок.
– Смехотворны! – трагически пробасил Гаврила Носов.
– Значит, он смеется над нами, так получается? – предположил кто-то. – Мужики, бабы, власть нас на смех подымает!
– А мы ее – на вилы! – взмахнул рукой Гаврила и все-таки упал с мотоциклетной коляски, растеряв сосисочные ленты.
Кривочская молодежь, радуясь случаю побезобразничать, завопила и засвистела громче прежнего. Многие, снимая происходящее на телефоны, пробивались поближе к эпицентру. Их не очень-то и пропускали – и толпу заколыхали сразу несколько потасовок, оказавшихся, впрочем, скоротечными, так как витязи поспешили растащить дерущихся.