– А то ж, – согласился дед Лучок. – Мы не кони, мы люди! И хотим звучать гордо!
– Пошли, – потянул Сомик Игоря за рукав. – Чего с ними разговаривать? Нашим помочь надо.
– А все ж таки вам, умникам, нос-то утерли, а? – устоял рядом с Лучком и Гаврилой Двуха. – Тимохин пруд осушили – несмотря на всю бучу, вами устроенную?
Гаврила Носов усмехнулся:
– Подумаешь, осушили! Зато мы – как мусор туда выбрасывали, так и выбрасываем. Война продолжается!
– Это наш протест! – добавил дед Лучок. – Против произвола властей! Пусть власть с нами считается!
– И будет считаться, никуда не денется, – поддержал его Гаврила. – А то – дружинников понаставили вокруг бывшего пруда, объявлений понавешали: мол, за то, что мусорят, штраф полагается… Хрена! Это ж инстинкт народный – где грязь, там гадить и будут. Чего это, дескать, другим можно помои рядом с домом выхлестывать, а нам до контейнеров нести? А против народных инстинктов никакая власть ничего противопоставить не может. Вот так!
– Только вот ящик с Тимохиной водкой так и не нашли, – вздохнул, припомнив, дед Лучок. – Как ни искали. Куда мог запропаститься?
– Загадка века! – вздохнул и Гаврила.
– Все? – осведомился Женя Сомик у Двухи. – Интервью с сознательными народными массами закончено?
И, получив утвердительный ответ, он сам вдруг, не удержавшись, обратился к Лучку и Гавриле:
– Война продолжается, говорите? А с кем воюете?
– С властью! – уверенно определил Гаврила.
– Сами с собой, – сказал на это Сомик, – а не с властью. Только вот обычно человек сам с собой сражается, чтобы преодолеть себя, чтобы лень сокрушить, гордыню и прочие качества, которые ему мешают человеком быть. Чтобы освободить себя! А у вас все наоборот. Вы – сами себе захватчики. Сами на себя вероломно напали, сами себя оккупировали, сами себя опустошаете. Чем такая война может закончиться, а?.. Вот то-то…
– Вашу энергию да в мирных бы целях, – добавил Двуха. – Пошли, Сомидзе, чего тормозишь? То за рукав меня тянет, то сам с этими охламонами завязывается…
Когда витязи отбыли к грузовику, дед Лучок и Гаврила переглянулись. Лучок ловко извлек из рукава «четвертинку», отхлебнул, передал товарищу.
– Стращают… – сказал тот, тоже наскоро приложившись, – мудреными словами путают. А нас не застращаешь!
– Точно! – храбро подтвердил дед Лучок. – Нас голыми руками не возьмешь! вообще ничего не боюсь – после одного случая. Я, слышь, в девяностых с Харбина на Урал фуры гонял. Ну, китайцы харбинские пластмассовую дребедень штамповали, а наши этой дребеденью по всей России-матушке торговали. Вот еду как-то, а в кузове у меня тыща кукол «Маша», которые говорящие-то… Дело было зимой, с соляркой я не рассчитал, застрял на трассе, а тут еще буран. Ну, я залез в кузов, он же крытый, все ж теплее, – втиснулся, фонарик зажег, лежу. Снаружи ветрище! Фуру качает, вот-вот опрокинет. А куклы без коробок, в одном только целлофане, лежат себе рядками, будто трупики… Жутко. И вдруг порыв ветра, фуру сильнее качнуло – и тут эти маши, вся тыща штук, как одна, открывают глаза и выдают мне хором: «МАМА!» Разве после того меня чем-нибудь испугаешь?
– А я, – подхватил тему Гаврила Носов, – раз проснулся с похмелюги, зенки протер, гляжу – батюшки, где я? Вокруг какие-то приборы с проводами, огонечки мерцают, где-то двигатель шумит, окна типа иллюминаторов больших, и за ними темнота. И наклоняется ко мне мужик и на ломаном русском говорит: «Сохраняйт спокойстфие! Ви ест зохвачены в плен и находитез на германскэ подводнэ лодкэ!» Я, прямо не вставая, снова вырубился. Потом выяснилось, меня на «скоряке» в отрезвиловку везли, на улице подобрав. Фельдшер с юмором оказался… Вот с тех пор я тоже уже ничего не боюсь…
– Нас, русский народ, на испуг не взять! – подытожил дед Лучок. – Пуганые потому что!..
– Тебя как звать-то? – поинтересовался у очкастого юноши Двуха.
– Фима, – ответил тот, привычным движением поправляя очки. – Фима Сатаров.
Выглядел этот Фима Сатаров совершенно спокойным, будто и не подвергался минуту назад смертельной опасности.
– Еврей или татарин? – осведомился Двуха.
– Какая тебе разница-то? – заметил, оглянувшись, Сомик. Они с Нуржаном уже прилаживались принять очередную сваю.
– Любопытствую, – объяснил Игорь. – Нельзя, что ли?
– Русский, – ответил юноша. – Фамилия от названия речки – Сатаровки. У нас полдеревни Сатаровы… А Фима – это Амфибрахий значит, – добавил юноша, внезапно смутившись. – Меня папа так назвал, он у меня поэт. Правда, не очень это… способный. Потому и не очень известный.
– И откуда же ты такой взялся, Фима? – спросил Двуха.
Амфибрахий Сатаров не успел ответить. К ним протиснулся Трегрей – видно, спешивший сюда с самой вершины холма, взволнованный и даже вроде как испуганный.
– Цел? – Он схватил юношу Фиму за плечи, встряхнул раз и заглянул в глаза.
– Ага…
– Будь достоин, – начал было Двуха, несколько удивленный, что Трегрей, появившись, не обратил на него никакого внимания.
– Долг и Честь, – ответил Олег и снова развернулся к Амфибрахию. – Как это произошло? Ты что-нибудь почувствовал?
– Чужих психоимпульсов не было, – сказал Фима. – Случилось то, что и должно было случиться. Само собой…
– Между прочим, – проговорил Двуха, ощутивший в этот момент что-то вроде ревности, – у нас кое-какие новости есть. Даже и не кое-какие, а – важные… Есть шанс до Охотника добраться! А через него – чем черт не шутит – и до самих Хранителей!
– Погоди сюминут, – не заинтересовался важными новостями Олег. – Дай-ка я посмотрю…
Не снимая рук с плеч юноши, Олег впился взглядом в послушно остановившиеся его зрачки. Голубая жилка на виске Трегрея запульсировала. Через несколько секунд он отпустил Фиму. И скомандовал:
– Возвращайся наверх! Ты там надобен, а не здесь, понимаешь? Мы не имеем права рисковать!
– Я ничем и не рисковал, – произнес юноша. Не оправдываясь, не извиняясь и не протестуя, просто словно фиксируя истину, в которой не сомневаются. – Со мной ничего не случится. Со мной никогда ничего не случается.
– Очень на это надеюсь, – сказал Олег. – И тем не менее – даже если и так – нам нельзя медлить. Мы должны успеть.
Кивнув, Фима направился к вершине Чудесного холма. А Олег обернулся к Двухе:
– Итак?..
– А кто он есть вообще, этот… Амфитеатр очкастый? – тут спросил Игорь. – Чего ты над ним квохчешь? И что это, в конце концов, значит: «спешим, должны успеть…»? Куда ты все спешишь-то? Что вообще происходит?
– Вопрос не в том, что происходит, – ответил Олег, – а в том, что должно произойти.
– И что же?
На лице Трегрея резко обозначились скулы, он помедлил немного с ответом.
– Не знаю, – признался он наконец. – Что именно произойдет – не знаю. Уверен лишь в том, что этого не избежать… И что ждать осталось недолго. Я это… ясно чувствую.
– Да чего не избежать-то? – рассердился вдруг Двуха. – Что ты чувствуешь?
– Не знаю, – повторил Олег.
– Не хочешь говорить, – определил Сомик, внимательно вглядевшись в Олега.
– Пожалуй, – нехотя согласился тот. И вдруг как-то виновато отвел глаза. – Времени мало, – повторил он. – Успеть бы палестру достроить. Нам обязательно надобно успеть достроить палестру! Это очень важно.
– Палестру, палестру… – проворчал Двуха. – А Охотника вычислить – это не важно, получается, да?
– Бессомненно, важно, – согласился Трегрей. – Но вперво – палестру. Что же, рассказывайте, что у вас…
– Мы-то расскажем, – сказал Двуха. – А что толку? Все равно самим придется все делать. Ты-то не подключишься, верно? Тебе палестра дороже. И Амфитеатр твой…
Олег не ответил на этот выпад. И именно поэтому витязи поняли, что Двуха в этом своем утверждении оказался прав.
До своих двадцати двух лет Амфибрахий Сатаров прожил легко и бестревожно, он жил, как с горки катился по удобной наезженной колее, оставляя все возможные ямки и кочки по обочинам. Даже диковинное имечко, дарованное отцом-поэтом, нисколько ему не мешало. Нет, конечно, неприятности с ним, с Амфибрахием Сатаровым, случались, как без них… Но ничего серьезнее выскользнувшей из рук маминой любимой чашки, сбитых вследствие падения с велосипеда коленок или, скажем, несправедливой двойки на его долю не выпадало. Настоящие беды и несчастья обходили Амфибрахия стороной.
Вернее сказать, он их обходил.
С раннего детства он ощущал в себе способность предвидеть грядущую напасть. Это было как… блуждая в темноте, чувствовать где-то рядом жар пламени. Жар становится сильнее – значит, нужно менять направление движения, огибать незримое, но оттого не менее гибельное пламя. Поначалу этой удивительной способности он подчинялся бессознательно; принимая свой дар за совершенно естественное чувство – вроде зрения или слуха, которыми владеет каждый. Причин увериться в обратном у него не было – как-то так получилось, что до самой школы крупные бедствия не касались даже периферии его существования: никто из его родных и знакомых не умирал, не болел тяжело, даже не травмировался. Реальность будто затаилась, накапливая энергию, выжидая момент, чтобы ударить наверняка и побольнее…
В то утро второклассник Фима, как обычно, пошел в школу. Пошел… и не дошел. Только свернул за угол дома, как почти сразу же замедлил шаги, морщась от все плотнеющего невидимого жара, а потом и вовсе остановился. И с облегчением повернул назад. Возвращаться домой он, впрочем, не поспешил, погулял еще в близлежащем сквере, удивляясь, почему это никого из его однокашников там не видно. «Наверное, вообще из дома не выходили, – так решил про себя Фима, – один я, дурак, зазря поднимался, впихивал в себя завтрак, одевался, взваливал ранец на плечи… Мог бы подольше в постели поваляться, если б догадливей был. И папа с мамой, вредины, не предупредили! Проводили как ни в чем не бывало!..»
Дома он, лелея в себе легкую обиду, лег подремать перед телевизором. Да и заснул.