– Как дети, – поддержал мэра Усачев.
– В последний раз поддался, – пообещал Пересолин, погрозив кулаком за окно. – На следующий год, хоть режьте меня – не будет салюта! У нас водопровод на ладан дышит, а они – салют…
– А может, не стоит у людей отнимать возможность иметь хоть какой-то повод на несколько минут поднять глаза к небу и восхищенно помолчать? – задумчиво предположил Семеныч. – По-моему, это все же очень важно…
Олег и Фима Сатаров о чем-то негромко и встревоженно беседовали, отойдя к окну, за которым гулко гремела огненная новогодняя городская ночь. Ирка нервно ежилась в сторонке, но подходить к ним не решалась, понимая, что сейчас им не до нее.
– Да! – вскинулся Нуржан. – Мы к вам, Евгений Петрович, по делу же! У вас где-то в архивах должны остаться видеозаписи с прошлого Дня города… Кто из пресс-службы сейчас на месте?
– Должны были остаться, – кивнул Пересолин. – Только вот не остались. Я это вам безо всякой пресс-службы могу сказать. Сразу после Дня города все системники в администрации погорели. Ничего не осталось, ни документации, ни видео… ничего. Может, Налимов следы подчищал? Того, как на Дне города-то наварился?
Витязи со значением переглянулись.
– Раненько ему было следы подчищать, – высказался за всех Женя Сомик. – Он после Дня города еще порядочно поцарствовал; времени, чтобы следы всех своих махинаций убрать, у него имелось достаточно. Не Налимов это постарался…
– Телевидение же здесь было, – высказалась Ирка. – Не могло не быть, Гуревича-то с «Войной Миров» снимали…
– Точно! – воскликнул Сомик.
– Что-то мне подсказывает, что и в архиве местного ГТРК ничего интересного мы не найдем, – сказал Олег.
Он снова присоединился к общей компании. Фима остался у окна. Он, будто дозорный, вглядывался в громкую, трепещущую светом темноту и время от времени болезненно морщился.
– Но проверить-то надо!
– Бессомненно. Правда, есть другой способ, более быстрый. Мозг человека бесстрастно и беспрерывно фиксирует все, что мы видим и слышим, – даже то, на что мы не обращаем… специального внимания. – Олег покосился на Артура Казачка. – Вопрос только в том, что далеко не все могут извлечь необходимую информацию на поверхность сознания.
Он сосредоточенно потер ладони одна о другую. Фима Сатаров повернулся к нему от окна, взгляд его потеплел.
– Ну, мы-то не все! – с энтузиазмом определил Сомик.
– А извлеченную информацию необходимо еще и верно интерпретировать. Одно дело выудить из глубин чьей-либо памяти, допустим, регистрационный автомобильный номер…
– Ага, – кивнул Нуржан. – Как со мной тогда… Когда меня едва по асфальту в блин грузовик не раскатал!
– Другое дело, – договорил Трегрей, – портрет человека. Для этого необходимо обладать способностями художника.
– Понял, – серьезно кивнул Семеныч, подходя к Олегу. – Я весь к вашим услугам.
– А я не понял, – высказался Евгений Петрович. – Что происходит-то?
Пока ему объясняли, Трегрей и Семеныч уселились рядышком за длинным кабинетным столом. Перед Семенычем положили чистый лист бумаги и остро отточенный карандаш.
– Приступим? – с готовностью спросил Семеныч.
– Погоди сюминут, – сказал Олег и позвал. – Фима?..
Амфибрахий Сатаров, наблюдавший теперь за приготовлениями с самым живейшим, каким-то ученическим интересом, вмиг понял, что от него требуется.
Оглядевшись по сторонам, он привычным толчком указательного пальца в переносье поправил очки и попросил:
– Пожалуйста, пока никто не двигайтесь…
Потом, осторожно ступая, прошелся по кабинету, приглядываясь к находящимся в нем вещам так, словно видел их впервые.
– «Рычаги» ищет… – понимающе пробормотал Нуржан.
– Какие еще рычаги? – шепотом спросил Сомик.
– Надо быть в курсе научных тенденций палестры, – важно ответил Нуржан.
– Тихо! – попросил Олег, и оба тут же замолчали.
Фима вдруг, будто углядев, что искал, метнулся к стеллажу у стены. Уперся в него плечом, отодвинул на несколько сантиметров. Отступил, присмотрелся, отодвинул еще. Приоткрыл одну из стеклянных створок. Подошел к окну, приспустил створку горизонтальных жалюзи ровно вполовину. И наконец, подставив стул, выкрутил из потолочной люстры две лампочки, одну ахнул о пол, другую, спрыгнув со стула, положил на подоконник.
– Готово! – развернувшись к Олегу, возвестил он. – Теперь точно получится.
Все задвигались, задышали громче, заговорили.
А Олег закрыл глаза, взял Семеныча за левую руку (в правой тот держал карандаш) и откинулся на спинку стула.
– Глаза закрой! – требовательно шагнул к Семенычу Фима.
– А?
– Зажмурься. Тебе нельзя отвлекаться на действительность.
– Н-ну ладно… – согласился Семеныч, пожав плечами.
Голубая жилка на виске Трегрея проснулась, толчкообразно забилась под кожей. Несколько минут не происходило ничего. Потом Семеныча вдруг что-то ударило изнутри – он вздрогнул и, расслабленный раньше, упруго распрямился. Карандаш в его руке быстро-быстро забегал по бумаге.
Это продолжалось недолго – всего-то секунд двадцать.
Наконец Олег открыл глаза. И Семеныч тоже очнулся. Отложил карандаш и с некоторым удивлением уставился на свой рисунок. Витязи сгрудились вокруг стола.
На бумаге довольно искусно был изображено лицо мужчины лет пятидесяти, лицо ничем не примечательное, кроме разве что аккуратных усиков и клинообразной бородки.
– Это и есть наш фотограф? – осведомился Сомик. – То есть наш Охотник?..
– Кто-нибудь видел этого человека раньше? – спросил Олег. – Кто-нибудь узнает его?
– Не-а… – покачал головой Нуржан. – И, судя по тому, что ты спрашиваешь, тебе этот тип тоже незнаком. А ведь так не должно быть. Из твоей же памяти этот образ вытащен. А ты его не помнишь…
– И я не помню, – признался Сомик. – Хотя – по идее – обязательно должен вспомнить. Я его видел… Серьезным методам Охотника обучали…
– Секундочку! – вдруг возгласил Пересолин, пробившись поближе к столу. – Я, кажется, где-то когда-то… Только не мог вспомнить, где и когда…
Вокруг Евгения Петровича засуетились. Все, кроме Олега и Амфибрахия. Первый стоял не шевелясь, о чем-то напряженно размышляя, а второго снова потащило к окну…
– Вспоминайте! – затормошил Пересолина Нуржан.
– Напрягитесь! – требовал Артур Казачок.
– Сконцентрируйтесь! – предлагал Антон.
– Я где-то слышал, что процессы вспоминания можно активизировать, – неуверенно высказался Борян Усачев. – Путем физического воздействия. Ну, легкий такой шок устроить…
– По голове чем-нибудь шарахнуть? – заинтересовался этим способом Женя Сомик.
– Отставить, – вздохнул Олег. – Продолжим сеанс…
К столу приставили еще один стул. На него усадили Пересолина, рядом поместились Олег и Семеныч, которому снова вручили тот же карандаш.
– Чистый лист, может? – спросил Семеныч, потрогав кончиком карандаша усы.
– Ни к чему, – ответил Трегрей. – Работаем над уже имеющимся портретом.
Они сцепились руками все трое: Евгений Петрович, Олег и Семеныч. Олег опять закрыл глаза, и карандаш Семеныча вновь забегал по бумаге.
Лицо Охотника обрамилось длинными локонами.
– Гоголь, – сообщил Сомик, вглядываясь в обновленный портрет. – Николай Васильевич.
– У Гоголя бородки, по-моему, не было, – с сомнением отозвался Борян. – Больше на кардинала Ришелье похож. Ну, того самого, из старого советского фильма.
– Евгений Петрович! – обратился к Пересолину Трегрей. – Ну?..
Мэр Кривочек склонился над портретом.
– Уже лучше, – проговорил он. – Уже как это?.. Знакомее. Но все равно – никак не могу понять, где я эту рожу видел… Впрочем…
Он схватил со стола ластик и несколькими движениями стер усы и бородку. И, выпрямившись, ахнул.
– Узнали? – прошептал Сомик, видимо, опасаясь чересчур громким восклицанием спугнуть проклюнувшееся в голове Пересолина воспоминание. – Где вы его видели?
– Ее, – зыбким голосом поправил Евгений Петрович. – Это ж… Ольга Борисовна. Сиротинина… Салютом у меня заведует. Я ж только сегодня с ней общался.
– Где она сюминут? – быстро спросил Олег.
– На площади, где ж ей еще быть… Скоро ведь салют начнется. Сразу после твоей, Олег, поздравительной речи…
– Которая, между прочим, начинается через четыре минуты, – взглянув на часы, добавила Ирка.
– Жарко… – вдруг раздался от окна стонущий голос Фимы Сатарова. Он был бледен, он показывал в сторону гремящей на площади эстрады. – Оттуда… жар идет. Все сильнее становится…
– Охотника не убивать! – приказным тоном проговорил Олег. – По крайней мере, сразу… Вперво его надобно допросить. Он – всего лишь орудие в руках тех, кому выгодно уничтожить нас, об этом нельзя забывать. Наша цель – добраться через него до Хранителей.
Глава 2
Василию Васильевичу Грачеву в наступающем году должно было стукнуть сорок, а его до сих пор, как и двадцать лет назад, называли попросту: Васька Грач. То ли ввиду несерьезного – по мнению многих – отношения к жизни, то ли ввиду того, что он и летом, и зимой носил не снимая насквозь промасленную кожаную шоферскую кепку с длиннющим козырьком, и впрямь напоминавшим птичий клюв.
Всю жизнь Васька Грач шоферил, и всю жизнь – на чужих машинах; на свою как-то не удавалось скопить. Несмотря на то, что помимо основного занятия имел Васька и еще одно, приносящее неплохой, хотя и нестабильный доход: шоферюга Васька Грач был альфонсом.
Ну, впрочем, как альфонсом?.. Сам себя Васька с этим пошло-изысканным определением никогда не соотносил. Альфонс – это кто? Это, в понимании Грача, такой вертлявый смазливый мальчик, благоухающий одеколоном и кремами, ловитель богатеньких глупых дам, клюющих на чистое личико, подкачанную фигурку и модные шмотки. Васька разве такой? Васька – настоящий мужик. Моется раз в неделю, бреется и того реже, одежду меняет только тогда, когда она с него по кускам отваливаться начинает, спортивные снаряды видел последний раз в армии, а одеколон предпочитает употреблять исключительно внутрь. Смазливые мальчики бабам, конечно, нравятся, но используются ими, как был уверен Васька Грач, единственно ради развлечения. На денек-другой удовольствия. А Васька Грач не желал быть использованным. Он сам хотел использовать. Да и к шибко состоятельным бабам Васька, честно говоря, не лез, понимая свой шесток. Его целевой аудиторией являлись женщины среднего достатка, средней внешности и среднего возраста… ну, скажем, немного больше, чем среднего – где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Такие бабы, если, конечно, не совершенные дуры, стремятся не поразвлечься, а крепкое плечо найти – на всю оставшуюся жизнь. Ваську Грача как раз интересовали именно долговременные отношения, а не какие-нибудь жалкие часики и деньки. С них, с этих долговременных отношений, завсегда можно урвать гораздо больше (излишне говорить о том, что сам Грач до глубокой старости с очередной избранницей проживать не планировал).