— А что у брата — изба?
— Да, в Кузнецкой слободе, за Яузой, недалече от церкви Никиты Мученика. Прохором Гудой кличут, его там все знают. Проша наш умелец, просуг к железу имеет: от меча до серёжки и колечка — всё выковать может. — Ульяна потупила взор. — И у меня колечко с серёжками были, татары забрали. Ничего, Проша ещё подарит, он мастер. За то и в Москву позвали.
— К доброму мастеру и талан идёт. А я вольный казак, дома нет, не богат, и зипун дыроват. Кому такой жених нужен, да ещё без ушей?
Ульяна посмотрела на Дороню, будто только что увидела его светло-русые космы.
— Что, негож такой? Только не думай, не вор я. Татарин резал. Да чего уж речь вести! Прощай, красавица! Видать, не судьба нам вместе быть. — Дороня дёрнул коня за повод, побрёл к кремлю.
Взволнованный голос Ульяны остановил:
— Постой!
Подбежала, глянула в глаза:
— Почто осерчал? Почто слово не дал молвить?
Дороня отвёл взгляд, потупился:
— Смекаю, не мил тебе безухий.
— Не тот хорош, кто лицом пригож, а тот хорош, кто для дела гож.
Сладким сном пролетела для Дорони и Ульяны седмица. Сказала-таки девица Дороне заветное слово. Завязалась меж ними крепким узелком любовь. Где сердце лежит, туда и око бежит. И бежали ежедень друг к другу: глянуть в глаза, перемолвиться словечком ласковым. Уж и не думалось о пересудах, не трогала пустая людская молва. Евлампий махнул рукой, строгости поубавил: «Если бы не казак, не видать бы мне Ульянки. Пусть любятся, лишь бы греха-блуда не было». И не раз, и не два, таясь, выезжали за городские ворота, наведывались в дальний лесок. В дремотном спокойствии рощи, средь берёзок, клёнов, лип и редких елей, слушали пение птах и шелест листвы, упивались близостью. Там и сговорились в Москве свидеться, ведь и князь сказывал, что вскоре расстанется со здешними знатными бобровыми гонами да рыбными ловами и отправится в стольный град семью проведать, а допрежь государю поклониться. О том и Евлампию поведали. Старик не препятствовал, молвил: «Приезжай. Как на ноги встанем, засылай сватов. Ульянке пятнадцатое лето пошло, пора, да и мне такой жених по сердцу».
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Приди ко мне, брате, в Москов...
Дороня, рискуя споткнуться на плавучем мосту через Москву-реку, прикипел взором к городу. Вот она, Москва, соперница родных его сердцу Пскова и Господина Великого Новгорода. Одолела коварная красавица свободолюбивых богатырей. На разорении их и иных градов русских разбогатела, расширилась, налилась силой. Стоит, свысока поглядывает на выходца земли Псковской. И невзлюбить бы её Дороне, да ум иное подсказывает:
«Кто ныне способен защитить Русь от многочисленных врагов? Ни Новгород, ни Псков, ни Тверь, ни Рязань не способны в одиночестве постоять за русские земли. Уже пытались порознь, когда нашли на русские княжества полчища монголов, и что вышло? Попали в кабалу на долгие лета, а ума не прибавили — всяк своей власти хочет. Не до всех дошло — надо едиными быть и врагов совместно бить. Польша с Литвой объединились, вдвое сильней стали. И кто удержит теперь Речь Посполитую и многих других неприятелей? Только она — Москва. Да и кого корить: подневольный московский люд, как и все русские, больше склонный к труду, чем к войне? Не он виновен, а алчные, жадные до власти правители. Да и все ли они плохи? Были и радетели за землю свою. Как иначе, не сломишь ты, сломят тебя. Не возвысишься ты, возвысится другой».
Вот и возвысилась Москва. Далеко окрест видать устремлённую в небеса колокольню Ивана Великого. Рядом, поблескивая на солнце куполами-шлемами, встали белостенные храмы, золотятся и пестрят разноцветьем крыши царских палат, дышат мощью скреплённые зубчатой стеной краснокаменные башни Кремля, построенные при помощи фряжских зодчих на Боровицком холме. Сильна Москва, лепотна, и к красоте этой приложено умение Дорониных земляков. Поведал князь Дмитрий Иванович, что церкви Ризоположения и Благовещенская строены псковскими умельцами. От слов этих потеплело в душе Дорони, вроде бы ближе стал ему чужой город.
За мостом начинался посад, прикрытый земляным валом. Издалека он казался краше из-за утопающих в зелени садов храмов, монастырей, хором с теремами. Вблизи оказалось иначе. Красна ягода калина, да внутри горька. Вдоль порченных выбоинами улиц, загаженных нечистотами, отбросами и скотьим помётом, несуразно лепились друг к дружке крепкие деревянные дома, избёнки с подслеповатыми оконцами, горбатые сараюшки и скособоченные клети. Потому время от времени и выклёвывал красный петух добрую часть Москвы, оставляя после себя чёрную шелуху пожарищ. Его сторожились: ставили на углах улиц бочки с водой, запрещали летом топить в городе бани, но строиться впритирку не переставали. Удивили Дороню и скопища нищих, юродивых и калек на папертях храмов. Уж не собрались ли они со всей Руси? В Пскове и Новгороде убогих куда меньше.
Хоромы Хворостинина находились в Китай-городе. Обнесённый трёхсаженной каменной стеной с четырьмя воротами и башнями, он примыкал к Кремлю. За Китайгородской стеной чище, да и некоторые улицы мощены деревом. При прежнем государе здесь жили бояре и дворяне. Царь Иван Васильевич, опасаясь заговоров, повелел им выселиться, а на их место призвал купцов. Теперь в Зарядье, в Новгородском, Псковском и Аглицком подворьях, проживали татары, бухарцы, турки, немцы, шведы и иные иноземные гости. Были и зажитные русские купцы, чьи добротные дома с подклетями стояли по соседству с подворьями. И те и другие имели места и клети на торгу у кремлёвских стен. Нашлось в Китай-городе место и для служителей Господа. К церквям и монастырям дома некоторых государевых слуг, особливо приказных, присоседились...
Хворостинин схитрил: отдал часть хором и клетей греческому торговцу, оставив место в Зарядье и своему семейству. Был у него дом и за Неглинкой, и усадьба недалече от Москвы, и поместье у Коломны, где он любил жить, но дела требовали быть ближе к царю. Исходя из этого, прибыл Дмитрий Иванович на Никольскую в Китае. Сюда перебралась и семья. О прибытии воевода известил заранее.
Великая радость случилась в доме Хворостининых — в животе и здравии возвратился князь-победитель Дмитрий Иванович. Счастье жене, детям, дворне, что любит и почитает строгого, но справедливого господина. За накрытым столом празднуют встречу. Недалече от себя, как равного, посадил Хворостинин соратника и помощника своего. Щедр хозяин, обилен яствами стол: ешь, пей, гуляй. Только не пьётся Дороне, не гуляется. Все думы казака об Ульяне. Князь глянул раз, другой, спросил:
— Что пригорюнился, Дороня? Ёрзаешь, будто тебе репьёв под гузно подложили. Али не любо в моём дому?
Дороня уставился в чару с вином:
— Любо, князь, мне бы...
— Вот я недогада! — Хворостинин стукнул ладонью по столу. — Как же я про зазнобу твою забыл! О ней печалишься? Не терпится отыскать любую?
Дороня покраснел, потупился.
— Не тужи, казак, пошлю с тобой деда Никодима, он отведёт.
— Не надо, сам я, — встрепенулся Дороня. — Дозволь уйти.
— Ишь ты, спрянул, будто стрела с тетивы. — Хворостинин рассмеялся, за столом подхватили. Кто-то бросил:
— Торопыга обувшись парится.
Князь утёр слёзы:
— Ладно уж, иди, ищи свою голубицу. Только к вечеру возвращайся, назавтра меня к государю звали, можешь понадобиться.
Воро́тник Никодим долго объяснял, как найти Кузнецкую слободу в Заяузье, Дороня кивал, но вникнуть в хитросплетенья московских улиц не мог, мешали мысли об Ульяне.
Старик отступился:
— Вижу, не возьмёшь в толк. Иди уже, люди добрые путь подскажут. Да смотри, не задерживайся. Сторожа к ночи поперёк улиц рогатки поставит. В Москве лихих людей полно, опасайся.
Дороня торопливо зашагал по улице, что раньше называлась Сретенкой, а ныне обрела название Никольской по монастырю Николы Святого. Коня Дороня не взял, отговорил дед Никодим: оно и лучше размяться после долгой скачки да сидения за пиршественным столом. Шёл, смотрел по сторонам. Как живут на Москве? Стрелец провёл лохматого, одетого в рубище колодника, в обрат проехала запряжённая саврасыми колымага, обитая жёлто-золотистой камкой. За ней двое верхоконных в зелёных становых полукафтаньях и колпаках. Не иначе боярин высокородный или гость именитый. В окошко выглянуло хмурое бородатое лицо в куньей горлатной шапке. «Боярин», — смекнул казак. Навстречу важно шагал пожилой длинноносый и длинноволосый иноземец в круглой, красного бархата, шапочке с перьями. Короткий синий плащ басурманин накинул поверх мышиного кафтана без рукавов, со стоячим воротником. Чулки на худых ногах и набитые конским волосом и ватой панталоны тоже были серыми. Гость брезгливо ступал по деревянному настилу, боялся замарать чёрные узкие башмаки. Дороня ухмыльнулся: «Как есть петух, только не кукарекает». Вспомнился Фабиан, австриец, коего он спас от смерти и освободил от турецкого плена: «Где горемыка? Жив ли?» Иноземец уловил интерес Дорони, прикрыл ладонью объёмистый кошель на поясе. Казак проводил фряга взглядом и... Столкнулся с тщедушным, бледнолицым человеком в коричневой суконной ферязи. На дощатый настил упал свёрток.
— Господи Боже мой! Книга! — Незнакомец схватился за тёмно-русые с проседью волосы, затем кинулся к свёртку. Присел, осторожно развернул синюю атласную материю, взял в руки толстую книгу. Ощупав чёрный кожаный переплёт с медными бляшками, отстегнул замочки, раскрыл, трепетно полистал страницы, облегчённо произнёс:
— Слава тебе, Господи! Не порушена.
Дороня коснулся его плеча:
— Прости, мил человек.
— Бог простит. — Незнакомец закрыл книгу, застегнул замочки, бережно, словно дитя, укутал в атлас.
— Ладно писано, у нас в Пскове так не пишут, — произнёс Дороня, желая сгладить неловкость.