еля строго взирал на казака. Неуместным и кощунственным казалось его присутствие среди дыма, огня, обгорелых и окровавленных тел. Не отрывая от него глаз, Дороня мысленно спросил:
«Господи, за что?! За какие прегрешения нам сие наказание?!» Бережно взял образ, спрятал за пазуху: от басурманского сапога, от нечистых, жадных до чужого добра рук, от осквернения, от огня и нестерпимого жара.
Из клубов дыма выбежал Хворостинин, в крови, саже, с обнажённой саблей. С криком: «Отходим к реке! Торопись!» — нырнул в удушливый чёрный туман.
— Дороня! Пошевеливайся!
Голос Ермака заставил казака подняться, превозмогая боль. Дороня шагнул раз, другой, остановился. Страх сковал волю.
«С пораненной ногой не уйти! Буйнак бы вынес, только угнали коней за Неглинку, подальше от огня. Неужели быть сожжённым заживо?! Господи, спаси и помилуй!»
Взгляд упал на тело в лохмотьях. Человек обгорел, но ещё жил. Изо рта доносились хрюкающие звуки, светло-карие с молочно-белыми белками глаза осознанно взирали на него, молили о помощи, но было ясно — жить ему оставалось недолго. Дороня ничем не мог помочь несчастному, но умирающий человек помог казаку. Его вид отрезвил, заставил бороться за жизнь. Шаг, второй, третий, ещё. Нет, не уйти. Сил всё меньше, дышать тяжелее... Вновь голос Ермака:
— Дороня! Не мешкай!
Иссушенное горло хрипло выкинуло:
— Не могу. Нога.
Ермак огляделся, крикнул одному из уцелевших ватажников:
— Зубарь, помоги!
Казак кинулся к Дороне. Огромный красный язык вырвался из скособоченного амбара, набросился на людей, ухватил Зубаря, закружил в огненном танце. Дороне удалось избежать жгучих объятий. Упал на землю, прикрыл лицо. Запах подпалённых волос, шерсти и материи ударил в нос. Дороня перевернулся на спину, сбил пламя. Истошно верещал Зубарь. Выстрел из ручницы прекратил его мучения.
— Вставай! — Сильные руки Ермака заставили Дороню подняться. — Держись за меня. Не боись, отойти успеем, река недалече.
Отошли... Отошли и татары. Стена огня разделила противников. На берегу жалкие остатки опричного воинства простояли недолго, буйство стихии продолжалось. Десятник с перевязанной головой принёс Хворостинину весть:
— Князь! Воеводы Темкин и Телятевский переплыли Неглинку. Велено и вам к Моисеевскому монастырю пробираться.
— Раз так, и нам пора. — Хворостинин снял ерихонку, погладил, поцеловал, сказав: — Спасибо за службу верную! — швырнул в реку. Та же участь постигла и бахтерец.
— Жалко, знатный доспех, — промолвил Ермак.
— Знатный, — согласился Дороня, — только с доспехом реку не переплывёшь, на дно утащит.
— То только Творцу ведомо, с доспехом утонуть или без него.
Хворостинин оглядел уцелевших бойцов:
— Вы содеяли всё, на что способны! А теперь за мной, браты! — Князь вошёл в реку по грудь, оттолкнулся, широкими гребками поплыл к противоположному берегу. За ним устремились остальные.
Всё было кончено. Теперь татарам противостоял только полк Воротынского, воины воеводы отражали наскоки крымчаков и ногайцев у Таганского поля.
Дороню и ещё двух раненых переправляли на створке от ворот. Казак посмотрел на покинутый берег. Справа от того места, где держали оборону бойцы Хворостинина, доносились крики, это погибал в огненном кольце один из отрядов опричных воинов. Они попали в западню; пожар отрезал им путь к отступлению. Некоторые из них прорывались сквозь пламень, пылающими столбами валились в воду, тонули.
«А не кара ли это за их грехи, за тысячи погубленных христианских душ, за мою семью? Ведь всё вершится по воле Божьей и не по его ли желанию приходится мне биться против врагов, плечом к плечу с возможными убийцами родовичей? Не намеренно ли Господь послал испытание, дабы мог я обрести истину, ибо сказано в Евангелии от Матфея: «Если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших».
Наверное, ведь видимое вызывало у Дорони чувство жалости. То, что творилось, было ужасным. Не менее страшное зрелище представляла река. Сотни мёртвых тел плыли по Неглинке в сторону Москвы-реки: женщины, мужчины, старики, дети. Плыли воины, слобожане, купцы, бояре. Неширока река Неглинка, а жизней забрала множество. Смерть не пощадила никого. Она смотрела на Дороню с распухших обезображенных лиц с открытыми ртами и синими губами десятками выпученных, обезумевших глаз. Сотни тел лежали и на мелководье: брошенные и непогребённые. Дороня с содроганием вглядывался в эти лица. А вдруг среди них окажется лицо близкого ему человека?
— Пойдём, им уже не поможешь. — Ермак завёл руку Дорони себе за шею.
В Кремле громыхнуло. Взрыв сотряс город. Это рванули от жара пороховые погреба крепости. Пожар добрался до Кремля. Теперь и оттуда слышались предсмертные голоса колоколов.
Девлет-Гирей вздрогнул. С высоты Воробьёвых гор он взирал на невиданное им доселе великое безумство огня. Повелитель Крыма подозвал Дивей-мурзу, приказал:
— Узнай, что это?
Весть о взрыве пороховых погребов Кремля и обрушении части стены заставила хана задуматься.
«Не дождаться ли, пока огонь утихнет, и двинуть войско на штурм? Возможно, через проломы удастся войти в Кремль и осуществить давнюю мечту».
Дивей-мурза в очередной раз отвлёк от важных мыслей:
— Повелитель, пришли вести, царь Иван собрал войско и движется к Москве.
— Так ли это?
— Сведения не проверены, являются ли они правдой, известно только Всемилостивому и Милосердному. Позволю спросить, что прикажет повелитель?
Сообщение Дивей-мурзы вновь вызвало сомнения в голове хана:
«Стоит ли рисковать тем, что уже обретено? Если даже не сяду на московский трон, то смогу заставить царя Ивана отдать Казань и Астрахань. Имея под своей рукой эти ханства, ногайцев и турок с пушками, я в следующем году легко покорю ослабевшее Московское царство, а то, что от него останется, проглотят шведы и Речь Посполитая. И всё же стоит подумать ещё».
— Будем ждать. Отправь к московскому царю посланца. Вели вручить Ивану нож, пусть трусливый шакал перережет себе горло.
Девлет-Гирей ждал два дня, после чего повёл войско на юг. Перед ним, до самой Оки, лежали почти не защищённые русские земли, а значит, Крымское ханство напитается рабами и богатством. Перед тем как уйти, Девлет-Гирей, что отныне обрёл второе имя Тахт Аглан — взявший трон, повелел Дивей-мурзе:
— Позови бакши. Будем писать письмо царю Ивану.
Когда в походный ханский шатёр явился долговязый, худой старик, Девлет-Гирей приказал:
— Пиши.
Писарь поклонился, достал дощечку для письма, бумагу, принадлежности, обратился во внимание.
— Жгу и пустошу всё из-за Казани и Астрахани, а всего света богатство применяю к праху, надеясь на величие Всевышнего. Я пришёл на тебя, город твой сжёг, хотел венца твоего и головы; но ты не пришёл и против нас не стал, а ещё хвалишься, что-де московский государь! Были бы в тебе стыд и дородство, так ты б пришёл против нас и стоял. Захочешь с нами душевною мыслию в дружбе быть, так отдай наши юрты — Астрахань и Казань; а захочешь казною и деньгами всесветное богатство нам давать — не надобно; желание наше — Казань и Астрахань, а государства твоего дороги я видел и опознал...
Крымчаки ушли, оставили после себя слёзы и разорение. Страшным был сон, ещё ужаснее пробуждение. Пришла беда, тошно, да миновать не можно. Выгорела Москва. Будто и не существовало града стольного. Сиротливо стоят закопчённые стены Кремля и Китай-города, башни, редкие каменные строения и храмы. Окаменевшими от горя богатырями-великанами взирают они печальным взором на усеянные мёртвыми телами сожжённые улицы, на великое множество утопленников в Неглинке, Яузе и Москве. Густой смрад исходит от незахороненных трупов людей и животных. Сколько их было задавлено, сгорело в своих жилищах и на улицах, задохнулось в подвалах, утонуло, погибло от татарских сабель, копий и стрел? Сосчитать ли? Сколько детей своих потеряла матушка-Русь? Сколько славных воинов и воевод? Умер от жара боярин Вороной-Волынский, в каменном подполе своих хором угорел с семьёй израненный князь Иван Бельский, зарезан в давке на Живом мосту воевода Никита Шуйский... Достанет ли у Руси сил защитить себя?
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Лета 7080-го виде царь крымский гнев Божий над Русскою землёю попущением Божиим за грехи наша. И приде царь с великими похвалами и многими силами на Русскую землю...
Седмицу провалялся Дороня в монастырской келье: ногу раздуло, жар в теле то и дело бросал в беспамятство, в страшные сны. Не раз приходил к нему в видениях печатник Андроник Невежа, падал на колени, плакал, молил спасти книги. Дороня бросался в огонь, задыхался от дыма, кричал, пугая монахов, выныривал из небытия и снова проваливался. В бреду тянул руки к образу, пытался вынуть его с полымя, но стоило коснуться оклада, как лик Божий превращался в ненавистное лицо Саттар-бека. Дороня хватался за саблю, а крымчак обретал вид Ульяны. Жена падала на грудь, прижималась, плакала. Дороня жалел, гладил по льняным волосам, они клочьями отставали от черепа, липли к ладоням. Ульяна поднимала голову, оказывалось, что она не плачет, а смеётся широко раскрытым, синегубым, беззубым ртом. Лицо пухло, расплывалось, искажало черты. Изуродованные облики менялись: родители, сестра, братья, Севрюк, запорожец Павло, иноземец Фабиан, Аникейка, Прохор, Евлампий. Они смеялись, тянули к нему руки. Он просыпался в страхе, поту и дрожи. Это повторялось не раз. Монахи успокаивали, давали попить, укладывали снова.
Через седмицу полегчало. Несмотря на уговоры чернецов, Дороня, хромая, опираясь на посох, направился в Заяузье. Вид Швивой горки, почерневшей от пожаров, сковал сердце казака недобрыми предчувствиями. Они не обманули. От хозяйства Прохора остались только кузнечный горн и печь.